Как и было объявлено, месяц спустя Готфрид Прем прибыл на судне в Моржовую бухту, намереваясь провести на станции следующие четырнадцать дней. Мы с Хансеном и Марит встретили немецкого ученого на деревянном молу, который построили исландцы; мол выдавался от берега на несколько метров в фьорд.

Если до тех пор я полагал, что в лице Оскара Линдемана с Венского факультета уже познакомился с воплощенным высокомерием, то жестоко ошибался.

Прем, сухощавый мужчина лет сорока, едва достававший мне до плеча, держался с достоинством надутого государственного мужа. И внешность вполне соответствовала манерам: уши и затылок выбриты почти догола, на макушке — безукоризненный пробор. Нос и щеки бледно поблескивали от холода, а за круглыми стальными оправами очков прятались острые глаза, разглядывавшие меня с недоверчивой придирчивостью.

Если мое чутье на людей меня не обманывало, передо мной стоял сухой аналитик-бюрократ, не принимающий ни одного решения по наитию. На его фоне Хансен — с желтыми бакенбардами, грязными ногтями, заляпанным маслом рабочим комбинезоном и пятнами сажи на лбу — выглядел необразованным матросом с русского углевоза.

Марит ради этого визита принарядилась и сменила грязные штаны на платье. Как единственная женщина на станции, она и без того была настоящей отрадой для глаз, что бы ни надела, — а в тот день тем более.

Прем протянул мне руку. Его рукопожатие, в полном соответствии с чопорной осанкой, оказалось холодным и коротким. Хансену он даже не кивнул. Очевидно, принял его за оборванца-работягу, который сейчас же возьмет багаж. Китобою это пришлось совсем не по вкусу и наверняка еще должно было обернуться дурной кровью.

Зато Марит Прем разглядывал куда внимательнее.

Когда он открыл рот, из горла вырвался лишь сиплый хрип.

— Вы заставили меня целых пять минут ждать на холоде!

Ветер трепал его шарф.

Пять минут?

Я коротко взглянул на Хансена. Что такое пять минут перед лицом вечности льда?

Словно пытаясь напыщенными манерами возместить малый рост, Прем стукнул тростью по промерзшим доскам мола, требуя внимания.

— Извольте немедленно забрать мои личные принадлежности с причала и доставить их на станцию. Речь идет о двух больших морских сундуках с книгами и приборами, которые я не желал бы слишком долго подвергать воздействию холода, а также о трех крупных поддонах с исследовательскими материалами. Кроме того, я требую полный список всех рабочих с биографиями.

Прем плотно сжал губы.

Господи, чем я это заслужил? Хорошее начало, нечего сказать.

— И где же нам их, по-вашему, взять? Из воздуха? — Хансен спокойно прислонил костыль к ящику с провизией, чтобы свободной рукой прикурить сигару. — Люди работают здесь уже полгода и до сих пор…

— Мы и так потеряли достаточно времени. Сегодня вечером я ожидаю все документы на столе в моей комнате.

— В вашей комнате? — Хансен кашлянул так, будто поперхнулся сигарным дымом.

— Почему я вообще разговариваю с вами?

Прем уставился на ампутированную культю Хансена, затем передернулся, словно мокрый пес, и впился взглядом в меня.

— Руководство заверило меня, что мне будут обеспечены всякий комфорт и полное содействие.

Вообще-то это содействие обещали нам.

Но прежде чем я успел ответить, Хансен вынул сигару изо рта и сплюнул на землю перед Премом.

— Господин инженер, если вы еще не поняли, мы на Шпицбергене. Здесь начинается Арктика. Этот корабль — наша единственная связь с внешним миром. Он заходит в бухту дважды в месяц, но случается, что фьорд сковывает льдом, и тогда здесь становится чертовски одиноко. И тогда надо выживать — вместе, всей группой. Ближайший комфорт, если он вам так нужен, находится на тысячу двести километров южнее, на норвежском материке.

Я пожалел, что Хансен не промолчал. С другой стороны, точнее я бы и сам не сказал. Я быстро положил ему руку на плечо, пока он не позволил себе чего-нибудь похуже.

Губы Према задрожали.

— Этому разгильдяйству, о котором мне докладывали, отныне положен конец. Я не потерплю на станции ни табака, ни алкоголя. Вы подчинитесь строгому распорядку, вы меня поняли? С завтрашнего дня мы приступаем к настоящему исследованию ствола.

Китобой бросил на меня взгляд, говоривший больше всяких слов.

---

 

Отправить