Я обнаружил тело Гарпуна лишь тогда, когда, одуревший, действуя уже чисто машинально, хотел откинуть его одеяло и нащупать пульс. Но в этом больше не было нужды.

Глаза и рот Гарпуна были открыты. Тело успело остыть несколько часов назад; лицо покрывала страшная восковая бледность. Кроме того, по запаху я понял, что у него опорожнился кишечник.

Я стоял на коленях рядом с мертвецом, смотрел на него, и во мне поднималась чудовищная паника. Норвежец лежал прямо возле меня, обессиленный, на спине, и задохнулся в спальном мешке собственной рвотой.

Если бы вчера вечером я не заставил Гарпуна есть, он был бы сейчас жив.

Только об этом я и мог думать. Я не сумел уберечь от смерти даже своих людей. Злясь на самого себя, я кусал губы, но слёз сдержать не мог. Снова и снова я твердил себе, что Гарпун мог остаться в живых, что это моя вина, — пока меня не начало мутить.

Мне был необходим свежий воздух. Я бросился наружу и побежал к берегу, где провалился в снег и закрыл лицо руками.

Я представлял, как Гарпун поправился бы, если бы я только дал ему спать. Погода улучшилась бы; мы вшестером поднялись бы на плато и вернулись к морю, откуда двинулись бы дальше на север.

Гарпун был нужен мне как каюр. Кто теперь станет понукать Самсона, ухаживать за остальными хаски, удерживать упряжку?

Я потерпел страшное поражение.

Не знаю, сколько я просидел снаружи, не чувствуя ни ветра, ни холода, выплакивая душу, пока наконец не рухнул лицом в снег. Марит нашла меня и, сильно переохлаждённого, привела обратно в палатку, где Хансен заварил мне чашку чая.

Внутри подавленность мужчин ощущалась почти физически.

— Похороним его на берегу фьорда, — предложил Кристиансон.

Так и не поев горячего, невыспавшиеся, раздавленные случившимся, мы вышли наружу и пошли вдоль берега, пока не нашли место с твёрдой землёй под ногами. Примерно в двадцати метрах от воды мы вырыли могилу — неглубокую: почва промёрзла насквозь.

Гарпуна мы похоронили с его топором, к которому всё ещё прилипла кровь тюленей и собак, и с револьвером в кожаном чехле, которым норвежец так гордился. Сверху сложили холм из камней, добела вымытых морской пеной.

Хансен сколотил простой крест из двух досок, снятых с одних саней. На перекладине я вырезал сегодняшнюю дату — 17 августа 1911 года, ниже — имя Гарпуна. И тут мне пришло в голову, что настоящего его имени я даже не знал.

Затем мы отдали ему последние почести: вбили в лёд мачту, и Вангер поднял на ней норвежский флаг.

Пока мы стояли вокруг могилы с опущенными головами, Вангер произнёс несколько слов на своём языке, но я не слушал. С невыносимой болью в животе я смотрел на каменную насыпь и знал: в этой смерти виноват я.

Врачам за свою жизнь не раз приходится принимать решения, от которых зависят жизнь и смерть, и потому они вынуждены вырабатывать в себе известную отстранённость. Иначе их сожрут вина и угрызения совести. Такова цена, которую платишь за право лечить больных.

Мой отец в этом смысле был закалён — я нет. Ещё и поэтому я решил повесить врачебную карьеру на гвоздь.

Но теперь причина, от которой я бежал, настигла меня. Человек был мёртв — я позволил ему умереть.

Цель экспедиции, карта для издательства, врачебная практика в Вене, мои друзья и даже Кати Блум стали чем-то второстепенным и поблекли в памяти, словно скрылись за густым туманом. Всё казалось невероятно далёким и больше меня не касалось: в то утро изменилось слишком многое, и прежней жизнью я уже никогда не смог бы жить.

— Хочешь бросить всё и повернуть назад? — спросил я Хансена.

Китобой нерешительно пожал плечами.

— Даже если так… обратный путь длиннее, чем дорога до следующего контрольного пункта. Надо идти дальше.

Он положил мне на плечо свою могучую руку.

— После завтрака начнём подъём.

Есть я не мог. У остальных было то же самое.

Несколько часов спустя, когда всё уложили на сани, мы тронулись. Хансен шёл впереди, за ним — Вангер и Кристиансон. Марит и я плелись последними, позади саней.

Перед первым поворотом серпантина я оглянулся на бухту. От нашего лагеря остались только утоптанный снег и дымящееся кострище.

Крик напомнил мне о слепой снежной сове. И в самом деле: раскрыв клюв, она сидела на каменной могиле Гарпуна, взъерошив перья, и, подняв крылья, издавала предостерегающий вопль — словно это была её бухта, и это мы потревожили её покой.

Чем выше мы поднимались по склону, тем яростнее звучали её угрозы, пока наконец птица не скрылась из виду.

С высотой усиливался и вой ветра. Я шёл в гору, машинально переставляя ноги, и не чувствовал холода. Под меховой шубой я даже вспотел. Дыхание застывало перед лицом плотной туманной стеной.

Но всякий раз, когда налетал ледяной порыв, мне приходилось дышать через воротник: казалось, горло вот-вот разорвётся. Я пытался подбодрить себя, внушая, что всё наладится, стоит нам только добраться наверх.

Но когда мы наконец вышли на плато, погода стала ещё хуже.

Проклятый ветер взметал снег на несколько метров вверх. Глаза начали слезиться. Они болели так, будто под веки набился песок. Это была снежная слепота — её начало. К тому же с самого утра меня мучила нестерпимая головная боль.

С помощью маленького запасного компаса мы шли по ледяному покрову вдоль края пятисотметровой пропасти. Когда метель сгустилась настолько, что мы лишь смутно представляли, где находится солнце, Хансен остановился.

— Бесполезно! — крикнул он назад. — Животные выбились из сил. Ставим лагерь.

Я с благодарностью опустился на колени. Щурясь, смотрел туда, где, как мне казалось, находился отвесный обрыв.

Где-то там, внизу, лежал фьорд, а дальше, в море, капитан Андерсон вёл свою «Скагеррак» обычным маршрутом между Норвегией и Гренландией. Теперь я с тоской ждал мгновения, когда снова смогу ступить на корабельные доски.

---

 

Отправить