На следующий день около полудня, после двенадцати километров тяжёлого перехода по труднопроходимой местности, мы наконец достигли дальнего конца фьорда Хорнсунн. Туман внезапно рассеялся, и реальность обрушилась на нас безжалостно, как удар дубины.

Я почти не верил своим глазам, не хотел понимать увиденное. Перед нами лежал высокий горный массив, круто обрывавшийся к морю и преграждавший путь.

Перед лицом ледника мы вместе с санными упряжками казались крошечными, как чернильные капли на бескрайнем льду. Оцепенев, мы смотрели от подножия горы к вершине, усеянной огромными нависающими глыбами фирна.

— Скверно, — сказала Марит.

И, видит бог, она могла об этом судить: многое повидала и в Исландии, и в своих гренландских экспедициях.

В этом тупике не было никакой возможности перебраться на другую сторону фьорда, откуда мы намеревались вернуться к устью, к морю. Скальные стены вокруг поднимались, должно быть, метров на пятьсот. Казалось, будто смотришь в небо со дна ледниковой трещины.

Вся эта проклятая теснина являла одну и ту же ужасающую картину.

Неужели наше путешествие закончится здесь? Неужели все усилия, все лишения и страдания были напрасны?

То же разочарование я видел на лицах остальных. Вангер и Кристиансон ошеломлённо смотрели вверх, на утёсы, а Гарпун повернулся и уставился на путь, которым мы пришли.

В этот миг я понял, что творится у него в голове.

Тем временем Марит принялась распаковывать инструменты. Словно на нас и без того не обрушилось достаточно дурных вестей, она измерила температуру.

— Минус тридцать три, — пробормотала она.

Так мы достигли самой холодной точки нашего путешествия. Поскольку ничего другого мне в голову не приходило, а мужчин нужно было хоть чем-то занять, я решил разбить лагерь в долине.

Пока мы ставили палатку, над бухтой кружила снежная сова. Судя по размеру, это была та самая птица, что несколько дней назад наблюдала, как мы разделывали тюленя. Возможно, она следовала за нами.

Иногда сова исчезала в ледяных клубах тумана, а потом внезапно вырывалась из них и, скользя вдоль отвесного утёса, опускалась к уровню моря. Птица не кричала, поэтому заметили её только мы с Марит: остальные были слишком заняты лагерем.

По взгляду Марит и её сдвинутым бровям я понял, о чём она думает.

Ненавижу эту тварь!

Когда палатка была поставлена, Марит захотела точно определить наше местоположение. Она отправила Кристиансона и Вангера на лыжах осмотреть окрестности.

Мужчины были при деле, а Марит, казалось, осталась довольна: измерения показали лишь небольшое расхождение с её расчётами. Правда, я сомневался, что теперь это могло нам чем-то помочь.

Всё это время Гарпун спал в палатке.

Наконец я пошёл к берегу, частично скованному льдом, сел на один из множества изломанных камней и стал слушать треск ледяного покрова. Через фьорд я смотрел вверх, на горный массив.

Поворачивать назад мы не хотели ни за что. Единственная возможность состояла в том, чтобы подняться в горы и по высокому плато на другой стороне фьорда выйти к морскому побережью.

Я глубоко задумался, когда меня отвлекло жуткое хрюканье.

Неподалёку уродливый морж разогнал стаю молодых гренландских тюленей. Лёд у берега проломился, и животные нырнули в воду. На месте осталось одно огромное чудовище.

Оно поползло в мою сторону — зрелище было до отвращения мерзкое. Голова и шея животного тонули в бесчисленных складках, с морды свисали длинные толстые щетины, похожие на усы.

Но страшнее всего были жёлтые клыки и маленькие, налитые кровью глаза, угрожающе уставившиеся на меня. Наконец тварь приподнялась. Она была достаточно далеко, и бояться мне не приходилось. И всё же меня передёрнуло.

Медленно, стараясь не делать резких движений, я достал дневник из кармана пальто. Пока я рисовал этого колосса, он потерял ко мне интерес и, переваливаясь, двинулся вдоль берега в другую сторону.

— Ну и урод же ты, приятель, — крикнул я ему вслед и несколькими штрихами поправил набросок.

Потом сделал несколько заметок и записал ещё один стих, сам собой пришедший на ум. В нём я назвал конец фьорда Моржовой бухтой.

Когда я вывел это слово, меня снова пробрала дрожь.

Я никак не мог отделаться от чувства, что эта бухта станет для нас роковой: либо мы наткнёмся здесь на нечто важное, либо она погубит нас.

Хлопанье крыльев вырвало меня из раздумий. Совсем близко огромная снежная сова опустилась на наполовину затенённый камень, гладко отполированный прибоем.

Словно избегая солнца, она неуклюже перескочила на тёмную сторону. Она хромала. Левая лапа, казалось, была сломана и плохо срослась.

Наконец сова уселась на камне, слегка подавшись вперёд; лапы и крылья тонули в рыхлом оперении. Она смотрела в мою сторону.

И тут я увидел.

Сердце на мгновение замерло. Глаза птицы были слепы — всего лишь серые, затянутые пеленой пятна. И всё же сова глядела прямо на меня, будто точно знала, что я сижу здесь и наблюдаю за ней.

Случай был удобный — можно было сделать ещё один набросок, но мне не хотелось разрушать это мгновение. Вместо этого я заворожённо смотрел на птицу.

Словно сознавая опасность, исходившую от нас, людей, она время от времени поворачивала голову почти на три четверти круга, улавливая звуки, доносившиеся со стороны лагеря.

В этом зрелище было что-то жуткое, и мне пришла нелепая мысль: в опасности была вовсе не эта слепая птица, а мы.

— Эй! Хо!

Крик Хансена эхом прокатился по бухте. Снежная сова тотчас взмыла в воздух и в следующее мгновение исчезла.

Хансен возбуждённо размахивал руками.

— Мужчины нашли проход в стене!

Я вскочил и побежал ему навстречу.

Китобой протянул мне бинокль.

— Смотри!

Он указал на определённое место.

— Они разведали в отвесной стене серпантин. Возможно, там удастся пройти даже с собачьими упряжками.

Посреди скал что-то двигалось… Вангер. Всего лишь чёрная точка на заснеженном склоне. Потом я увидел путь. Серой лентой он врезался в массив и змеёй поднимался через всю скальную стену. Причуда природы — уж точно не дело человеческих рук.

— Вангер считает, до плато три километра, — проговорил Хансен, задыхаясь от волнения. — Что скажешь?

Я прикинул.

— Подъём примерно двенадцать процентов.

Хансен ухмыльнулся.

— Рискованно, но возможно.

— Для собак это будет тяжёлое испытание, — сказал я, остужая его восторг.

С другой стороны, выбора у нас не оставалось, если мы не хотели застрять в этой бухте навсегда — или, по крайней мере, до тех пор, пока полностью не иссякнут припасы.

— Предлагаю сегодня отдохнуть, а завтра рискнуть.

Хансен кивнул.

Позже мы обсудили наш план с Марит и мужчинами. Возражать никто не стал. Поэтому мы рано легли, чтобы как следует отдохнуть перед завтрашним днём.

Однако ночь пошла совсем не так, как мы надеялись. В час пополуночи Гарпуна начали сотрясать сильные приступы лихорадки.

— Голова такая тяжёлая, — простонал он по-норвежски и снова закрыл глаза.

Я укутал его тёплыми одеялами, дал поесть и попить, но каюр кашлял так сильно, что почти всё вырвал обратно. Состояние Гарпуна мне не нравилось.

Я осмотрел его, насколько мог, но не знал, что предпринять дальше: у меня не было ни нужных инструментов, ни лекарств. Помимо недоедания и цинги, Гарпун теперь, похоже, страдал ещё и сердечными и лёгочными недугами.

Я размешал ему в чае две таблетки морфия; большего здесь, среди льдов, сделать для него не мог. Около трёх часов утра он наконец уснул.

Я ещё какое-то время сидел возле него, вытирал ему лоб, пытался отогнать кошмары и лихорадочные видения, а примерно через час тоже заснул.

На следующее утро Гарпун был мёртв.

---

Примечания переводчика:

Хорнсунн — фьорд на Шпицбергене; название сохранено в русской передаче.

Фирн — плотный зернистый снег, переходная стадия между снегом и ледниковым льдом.

Гренландские тюлени — перевод немецкого Sattelrobben, буквально «седельные тюлени».

Моржовая бухта — авторское название места, данное рассказчиком в дневнике.

Скотт и Амундсен — полярные исследователи; упоминание подчёркивает исторический фон экспедиции.

---

 

 

Отправить