К тому времени было уже пятнадцатое августа. Буря не стихала и доводила холод почти до нестерпимости. При морозе в тридцать два градуса снег колол щёки, точно стеклянные осколки.

Мы продвигались медленно. Гарпун брёл рядом со мной, всё неувереннее переставляя ноги. Он всё чаще отставал, несколько раз падал и пытался ползти дальше на четвереньках.

Потом мы вышли на ледяную плиту. Когда он снова рухнул, а я не успел его подхватить, большой компас у него на поясе разбился.

Хансен не сумел починить прибор, и мы оставили ненужные теперь обломки на льду. Все понимали, что это значит, но никто не произнёс ни слова. Весь день над нами висело застывшее молчание; лишь изредка его нарушали поскуливание собак да хруст сапог, проламывавших снежный наст.

Во время перехода у меня было достаточно времени, чтобы думать: о родителях, о Кати Блум, о собственном будущем и о смысле этой экспедиции, который я всё чаще ставил под сомнение. Снова вспоминались рассказы деда — обрывками, эпизод за эпизодом. Но ведь, в конце концов, я сам этого хотел.

Я не обрёл бы покоя, если бы не испытал тяготы этого ледового похода на собственной шкуре. Мучили ли такие же сомнения Скотта и Амундсена? Не ждала ли их на Южном полюсе та же участь?

Я снова думал об отце, который предостерегал меня от этой поездки. Он говорил, что я не создан для сурового Севера. Моё место — рядом с ним, со стетоскопом в руке, а не с поводом ездовой собаки.

Я не знал, гожусь ли в самом деле для подобных приключений, но одно понимал совершенно ясно: жизнь врача не по мне. Это стало очевидно ещё во время учёбы.

Одно дело — пятилетним мальчишкой сидеть у отца на коленях, слушать через стетоскоп его и собственное сердцебиение — одно глухое и тяжёлое, другое звонкое и взволнованное, — помогать ему в работе, сворачивать марлевые бинты, мыть миски или иногда даже набирать шприцы.

И совсем другое — идти по стопам доктора Эриха Бергера, блестящего хирурга, преподававшего в Венском университете. Эти следы были для меня слишком велики. А главное — они вели туда, куда я сам идти не выбирал.

Мне нужна была собственная жизнь — и, по-видимому, её поиски увели меня от отца так далеко, как только было возможно.

Постепенно мысли потускнели, и я снова ощутил окружавшие меня снег и холод. В тот день мы впервые попали в густой ледяной туман и потому прошли меньше пятнадцати километров.

— Я тревожусь за Гарпуна, — однажды во время пути шепнула мне Марит.

Эта тревога давно уже жила во мне.

Вечером, в палатке, пока Хансен и остальные всё ещё переживали потерю большого компаса, меня мучило другое: испуганный взгляд Гарпуна и паническое выражение его лица. Это были глаза человека, который медленно теряет рассудок.

---

 

 

Отправить