Войти в систему
Войти с помощью соц. сетей:
Коньяк был напитком романтиков. Бунин писал в рассказе «Руся»: «За Курском, в вагоне-ресторане, когда после завтрака он пил кофе с коньяком, жена сказала ему:
– Что это ты столько пьешь? Это уже, кажется пятая рюмка. Все еще грустишь, вспоминаешь свою дачную девицу с костлявыми ступнями?
– Грущу, грущу, – ответил он, неприятно усмехаясь».
Композитор Александр Глазунов любил пить коньяк с яблоками.
Нина Петровская писала в мемуарах: «Однажды часа в три предвесеннего дня раздался очень нетерпеливый, тревожный, совсем необычный звонок. Невысокий господин, с острой рыжей бородкой и незначительным лицом, не похожий на портрет Бальмонта, показался мне совсем незнакомым. «Я Бальмонт!» – сказал он и быстро сбросил пальто. Верно, растерянно потопталась я в прихожей, прежде чем догадалась пригласить гостя в кабинет.
Он вошел, беглым прищуренным взглядом скользнул по стенам, потом, оглядев меня с головы до ног, сказал:
«Вы мне нравитесь, я хочу Вам читать стихи. Только постойте… Спустите шторы… зажгите лампу…»
Спустила, зажгла.
«Теперь принесите коньяку…»
Принесла.
«Теперь заприте дверь».
Не заперла, но плотно затворила,
«Теперь… (он сел в кресло) встаньте на колени и слушайте»…
Я двигалась совершенно под гипнозом. Было странно, чего-то даже стыдно, но встала и на колени».
А вот как Вячеслав Ходасевич провожал ту же Нину Петровскую за границу: «Осенью 1911 года, после тяжелой болезни, Нина решила уехать из Москвы навсегда… Я отправился на Александровский вокзал. Нина сидела уже в купе, рядом с Брюсовым. На полу стояла откупоренная бутылка коньяку (это был, можно сказать, „национальный“ напиток московского символизма). Пили прямо из горлышка, плача и обнимаясь. Хлебнул и я, прослезившись… Бутылку допили. Поезд тронулся».
Ходасевич писал, что среди «декадентов» «коньяк принято было пить стаканами, иногда – на пари: кто больше?».
Актер Василий Качалов любил пить коньяк в обществе собственной собаки. Алиса Коонен писала в мемуарах: «В кабинете на стуле около дивана стояли бутылка с коньяком и стакан, тут же на полу лежала собака. Она меланхолически посмотрела на меня и отвернулась.
– Вот, Аличка, какая у меня компания. Угощаю пса коньяком, – сказал Василий Иванович».
Речь шла о добермане Джиме – том самом, которому Сергей Есенин посвятил стихотворение «Собаке Качалова»:
Дай, Джим, на счастье лапу мне,
Такую лапу не видал я сроду.
Давай с тобой полаем при луне
На тихую, бесшумную погоду.
Дай, Джим, на счастье лапу мне.
Там, кстати, есть слова: «И, никого ни капли не спросив, как пьяный друг, ты лезешь целоваться». Есенин знал, о чем писал.
А в московском манеже, на одной из собачьих выставок присутствовал купец Михаил Хлудов. Он сидел в самом центре манежа в клетке вместе со своей дрессированной тигрицей Машкой и без меры пил стаканами коньяк (стакан у него, кстати, был серебряный). Машка била хвостом о прутья клетки, а ее голова лежала на коленях у Хлудова.
Когда в 1890 году Чехов отправился на Сахалин, москвичи провожали его на Ярославском вокзале. Там его друг, доктор Дмитрий Кувшинников вручил Антону Павловичу бутылку коньяка – с тем, чтобы тот ее выпил на берегу Тихого океана.
Правда, через два года дружбе наступит конец. Выйдет рассказ Чехова «Попрыгунья», и Дмитрий Павлович узнает себя в образе Осипа Дымова – врача, которому жена наставляет рога.
А еще один друг Чехова, Владимир Гиляровский, познакомившись в Воронеже с великой актрисой Марией Ермоловой, выпил за ее здоровье залпом целую бутылку коньяка. И этим страшно удивил Марию Николаевну. Но еще больше она поразилась, когда Гиляровский после этого вышел на сцену и играл не хуже, чем обычно – он и сам в то время был актером.
Коньяк нещадно смешивали с чем ни попадя. Коньяк добавляли и в кофе, и в чай. Уже упоминавшийся Михаил Хлудов любил чай с коньяком. Отпивал немножечко из чашки с чаем – и доливал коньяк. Снова отпивал – и снова доливал. И так до тех пор, пока вся бутылка коньяка не переместится в чашку.
Евгений Чириков писал в рассказе «Именинница»: «Клара сидела в одиночестве и медленными глотками пила из бокала смесь коньяка с лимонадом».
Один же из преподавателей московского Училища живописи, ваяния и зодчества угощал всех «напитком весталок». Он состоял из коньяка, джина, сахара и апельсинов. А после тот же педагог устраивал «шествия хмельных трубачей» по Мясницкой.
Считалось, что от хрипоты и болях в горле прекрасно помогает гоголь-моголь из сырых яиц, коньяка и жженого сахара.
А знаменитый врач Сергей Петрович Боткин как-то прописал жене своего младшего коллеги физиолога Ивана Петровича Павлова пить молоко с каплей коньяка.
В Гурзуфе же практиковал удивительный доктор. Константин Коровин вспоминал: «Архитектор, который строил мою гурзуфскую дачу, Петр Кузьмич, был болен туберкулезом. Доктор его вылечил – архитектор стал толстый, как бочка, такой же, как доктор. А лечил его доктор водкой и коньяком – оба пьяны каждый день с утра.
– Туберкулез выходит из такого человека… – говорил доктор. – Ему не нравится, ну и уходит».
Тот же врач лечил Шаляпина. Того сильно продуло, все болело – и спина, и шея. А лечение было назначено такое же – коньяк.
Шаляпина он тоже вылечил. Федор Иванович восхищался своим спасителем:
– Он же этак море выпьет – и ничего.
Впрочем, это уже медицина, а не выпивка.
Войти с помощью соц. сетей: