Химики помогают закону
Химия криминалисту необходима: без нее порой невозможно провести анализ вещественных доказательств, установить личность жертвы и оставленные убийцей следы. А в тех делах, где в качестве орудия преступления выступает яд, без химии просто не обойтись.
«Судьба многих отравителей являет страшный пример того, как подобные преступления превращаются в непреодолимую страсть, – писал Э.Т.А. Гофман в повести «Мадемуазель де Скюдери», действие которой происходит в Париже 1680-х годов. – Без всякой цели, ради одного удовольствия, подобно химику, делающему опыты только для забавы, отравители нередко убивали людей, жизнь или смерть которых была им совершенно безразлична». По словам писателя, «Париж стал местом гнуснейших злодеяний, как раз в то время самое дьявольское, адское изобретение открыло легчайший способ совершать их». «Алхимия служила только предлогом для других занятий». В то время изучали «способы варить, смешивать, перегонять ядовитые вещества», чтобы «достичь благосостояния». Алхимики и преступные врачи готовили «яд, что не имеет ни запаха, ни вкуса, убивает сразу или постепенно и не оставляет никаких следов в человеческом организме, вводя в заблуждение самых искусных ученых, врачей, которые, не подозревая об отраве, приписывают смерть какой-нибудь естественной причине».
Криминалистика, конечно, еще не имела средств для выявления этих ядов без запаха и вкуса, однако множество людей по малейшему подозрению или в результате сплетен оказывались в Бастилии. Судя по произведению Гофмана, единственной панацеей от изобилия хитрых и вероломных преступлений являлся лейтенант тайной полиции Дегре, рыскавший по ночному Парижу в темном плаще.
Картина, изображенная немецким писателем-романтиком, конечно, внушает ужас. Однако множество подобных преступлений совершается вовсе не ради удовольствия, а исключительно по корыстным мотивам – ради получения страховки или наследства. Яд – одно из самых лучших орудий, когда речь идет о т. н. «идеальном» преступлении. Некоторые яды быстро исчезают из организма, а другие могут не показать явных внешних признаков насильственной смерти. Страшно даже представить себе, сколько в земле покоится человеческих тел, отравленных ядом и неотомщенных правосудием. Аделаида Бартлетт, в 1886 году обвиненная в отравлении мужа хлороформом, была оправдана. Хлороформ быстро испаряется и это делает его идеальным средством для устранения неугодного супруга: у миссис Бартлетт был роман с пастором. Именно пастор и купил для нее этот яд. Но женщина и не скрывала, что послала пастора за ядом и понемногу давала его мужу. Причина была придумана самая невероятная: муж во время болезни начинал приставать к ней, и она подавляла его притязания хлороформом. По ее словам, произошел несчастный случай: Эдвин мог выпить всю бутылочку, приняв ее за лекарство. Но едва ли он мог не заметить специфического запаха. Дело как всегда решили присяжные: они с некоторых пор слишком трепетно относились к дамам, которым досаждает поведение их мужей, будь то повышенная сексуальность или, наоборот, холодность и измена. Аделаиду оправдали, а в британском законодательстве есть превосходный пункт о невозможности повторного суда по тому же обвинению.
«Тело как улика» всегда интересовало следователей, но довольно быстро утрачивало свойства доказательства в силу неизбежного разложения. Однако не стоит забывать об одном благодатном для сыщиков обстоятельстве. Кремация исторически была широко распространена у язычников и буддистов, но в христианской Европе о ней забыли на тысячу лет. Ее возвращение в конце XVIII века еще не носило широкого характера и было связано по большей части с эпидемиями. И только в 1869 году на медицинском симпозиуме во Флоренции зашла речь о гигиенических преимуществах кремации для сохранения здоровья людей и чистоты самой земли. Лишь после этого, в 1873 году, была создана первая кремационная печь, которую построил и продемонстрировал на международной выставке в Вене профессор Б. Брунетти.
Так что в странах Европы, в особенности отличавшихся жесткой католической традицией, тела в начале XIX века преимущественно хоронили в землю, и была возможность использовать их в случае необходимости в качестве улики для обличения преступника. Появилось такое явление, как эксгумация – повторное извлечение трупа из земли с целью его освидетельствования. Причем сложность ее проведения упиралась в ту же крайность – в религию: осквернением могил занимались только преступники, за что сурово карались, а на общественном уровне вскрытие могилы и осмотр тела считались грехом и надругательством над умершим. Лишь в начале XIX века стало использоваться, поначалу в крайне редких случаях, извлечение тела из земли для его более тщательного изучения. Так называемая законная эксгумация, то есть эксгумация, проведенная по всем правилам и с наличием разрешительных документов, обязательно сопровождалась опознанием тела родственниками, чтобы не произошло судебной ошибки и подмены. Позднее, уже в ХХ веке, извлечение тела и опознание стали записываться с помощью киноаппаратуры для сохранения в деле визуального доказательства. Раньше во время эксгумации велся протокол. После этого тело перевозилось в лабораторию для проведения судебно-медицинской экспертизы, после которой тело вновь отправлялось на захоронение.
Тест на мышьяк применялся еще в конце XVIII века, однако его действенность работала лишь при наличии крупной дозы яда. Попытки придать токсикологической экспертизе научную основу были предприняты и в начале XIX века, когда цивилизованное европейское общество начало избавляться от своих средневековых предрассудков. Первым, кто прибег к научным методам, оказался британский химик Джеймс Марш.
