Похожая история о двойном самоубийстве, основанная на декадентском духе смерти, приключилась в 1911 году в Германии. Йоханнес Роберт Бехер, неуравновешенный юноша 19 лет, начитавшийся романтического поэта Генриха фон Клейста (1777–1811) и изучивший его биографию, в столетнюю годовщину смерти Клейста решил повторить уход Клейста – то есть совершить двойное самоубийство вместе со своей возлюбленной Франциской Фусс, которая была старше его на семь лет.

Казалось бы, у 34-летнего Клейста веком раньше оказалась веская причина: его возлюбленная Генриетта Фогель была больна раком. Вот только известно, что ранее с предложением самоубийства Клейст безуспешно обращался к своей здоровой жене Марии, а потом писал ей, что в Генриетте наконец-то нашел родственную душу. Становится непонятно: задумал ли он самоубийство из-за болезни любимой женщины, или полюбил эту женщину именно потому, что она была больна и могла согласиться на его предложение. Но удивляет сама последовательность событий – такая же, как в Майерлинге: первая возлюбленная отказывается от самоубийства, вторая соглашается.

И вот ровно век спустя будущий поэт Бехер, уподобившись Клейсту, выстрелил в подругу, а потом в себя, но, видимо, неудачно. Может, у него дрогнула рука: в себя стрелять труднее. Сейчас невозможно определить, что тогда произошло, однако убийца не сильно пострадал. Впоследствии даже была версия, что это вовсе не двойное самоубийство, а убийство из ревности. Как бы там ни было, но то, что удалось фон Клейсту (и принцу Рудольфу), не удалось будущему пролетарскому поэту Бехеру: он выжил и был задержан за убийство своей подруги.

И пришлось бы ему сидеть в тюрьме. Вот только отцом неразумного Йоханнеса оказался Генрих Бехер – верховный судья Мюнхена. Генрих Бехер никогда не одобрял богемный и бунтарский образ жизни сына, и вообще старался приобщить его к традициям буржуазно-консервативного класса – то есть к религии и служению монархии. Однако, когда сын по собственной глупости угодил в западню, судья спешно переработал 51 параграф законодательства, касающийся смягчающих обстоятельств. Незадачливого убийцу отправили не в тюрьму, а в университет – учиться медицине. Однако своих сомнительных увлечений он не оставил: влился в жизнь богемы и пристрастился к морфину. У Бехера неоднократно изымали наркотики, а он поднаторел в обмане и менял места жительства – Мюнхен, Лейпциг, Берлин. В 1914 году его на войну не взяли: из-за ранения и пристрастия к морфину. Это не помешало ему щеголять по городу в шинели красного ветерана. Он сочинил работу «Распад и торжество», а в своих произведениях показывал мир богемы и «дна». Религиозным мистицизмом и экстазом были проникнуты даже его стихи, посвященные павшим лидерам немецкой революции В. Либкнехту и Р. Люксембург. Но в то время война и политика, казалось, не оставили в нем следа.

Впоследствии его биография излагалась крайне осторожно. Все энциклопедии опускали эпизод убийства возлюбленной и период морфинизма. Гораздо больше писали об активной деятельности поэта в Советском Союзе, куда он эмигрировал из нацистской Германии. Некоторые биографы не без оснований утверждали, что радикальную, романтизированную натуру судьба неизбежно привела бы к одному из двух лагерей – коммунизму или фашизму. И радикал Бехер с таким же успехом мог оказаться и в гитлеровской партии, но оказался в коммунистической.

После Второй мировой войны именно Бехер в кожаной куртке с группой таких же товарищей пришел к престарелому классику Герхарду Гауптману со словами: «Товарищ Гауптман, давайте строить новую, социалистическую Германию». Классик, потрясенный бомбардировкой Дрездена и ошеломляющим явлением Бехера, вскоре скончался. Бехер патетически подвел итог его творчеству: «Твой гений неизменно присутствует там, где люди собираются вместе под знаком правды».

А потом Йоханнес Роберт Бехер стал первым министром культуры новообразованной ГДР и с тех пор считался «величайшим поэтом современности». Он прожил на свете 67 лет, не сочинив ни одного стихотворения из пейзажной, философской, любовной лирики – писал стихи только о коммунизме, флагах, стачках, Ленине и Марксе. Очевидно, с пониманием конъюнктуры у него все было в порядке.

А ведь не будь его отец верховным судьей Мюнхена, все могло сложиться иначе. Здесь уместно вспомнить и о жертве – Франциске Фусс, которой не повезло встретить на своем пути неуравновешенного поэта-декадента. Если бы не его точный выстрел, прожила бы она долгую, спокойную жизнь и, возможно, умерла счастливой старушкой в окружении своих потомков. Конечно, в этом случае имя ее вряд ли было бы известно – как имя первой возлюбленной первого министра культуры новообразованного государства. Но с другой стороны – кому нужна такая сомнительная слава?