Один из эскалаторов уходил в чрево Западного вокзала глубже всех прочих. Он вел в отдаленный тоннель, где потолочные лампы мигали уже лишь кое-где, а в стороне ютилось претензионное бюро по утерянному багажу. Там же находились камеры длительного хранения.

Они пришли куда нужно. Ключ из квартиры Фальтля был точь-в-точь похож на те, что торчали в открытых дверцах.

Ячейка номер 816 находилась в конце коридора. Она оставалась бы запертой еще двадцать восемь дней, а потом временной замок открылся бы автоматически и жестяная дверца распахнулась бы сама.

Хогарт отпер ее. Внутри лежала только картонная папка-скоросшиватель, туго набитая документами и перетянутая резинкой. Хогарт сунул папку под мышку и снова захлопнул дверцу. Ключ, однако, оставил в замке.

Не сказав ни слова, они с Татьяной вышли из Западного вокзала и пересекли Мариахильфер-Гюртель. На противоположной стороне улицы стояла старая венская кофейня «У василиска» — до того нарочито традиционная, что почти казалась декорацией. Хогарт проводил здесь много времени в ту пору, когда еще собирался поступать в киношколу.

В последние годы он заходил сюда лишь тогда, когда хотел спокойно поработать над делом. Щелканье бильярдных шаров, дым трубок и сигар, шарканье официанта по скрипучим деревянным половицам, звон ложечек о кофейные чашки — все это будило его мысль.

Когда Хогарт был еще мальчишкой, отец рассказывал ему, что прежде на месте кофейни стояла пекарня с глубоким колодцем. В том колодце, по преданию, жило ужасно уродливое чудовище с неуклюжими бородавчатыми лапами. Почерневшие от времени гравюры на стенах напоминали о легенде о василиске, в честь которого заведение и получило свое название.

Хогарт и Татьяна сидели в одной из ниш, а за окнами тянулись автомобильные колонны Мариахильфер-штрассе. Хогарт разложил перед собой бумаги из камеры хранения: протоколы, фотографии, записки, медицинские заключения и свернутую в тугой рулончик негативную пленку из фотоаппарата. Чтобы прочесть все эти разрозненные документы, некоторым из которых было уже по двадцать лет, требовалось время.

После бананового сплита для Татьяны и нескольких больших черных мокко для него начала вырисовываться следующая картина.

Рентгеновские снимки за май 1988 года показывали сложный перелом поясничного позвонка. Хогарт не был специалистом в этой области, однако, судя по медицинскому заключению, речь шла о позвоночнике Линды Боман, которой тогда было двадцать три года.

Упав с лестницы в родительском доме, она сломала первый поясничный позвонок. Нервные пути оказались начисто перерезаны. Кроме того, многочисленные костные осколки повредили спинной мозг. Врачи говорили о повреждениях, не поддающихся восстановлению.

Тем не менее тогдашний заведующий нейрохирургией, примарий Абель Островски, во время операции попытался зафиксировать спинной мозг Линды и укрепить позвоночник выше и ниже места перелома пластинами и винтами. Полгода Линда носила гипсовый корсет.

После этого несчастного случая, по рекомендации доктора Фальтля, она должна была регулярно проходить обследования в клинике невролога Харальда Дорнауэра. Рентгеновский снимок пятилетней давности показывал, что винты и пластины по-прежнему оставались у неё в теле.

До этого места Хогарт и сам уже мог кое-как сложить эту историю, но затем они с Татьяной наткнулись на бумаги, от которых у него по спине пробежал холодок. Очевидно, это были копии тех самых дел, которые убийца похитил из архива больницы имени императрицы Елизаветы.

Согласно медицинскому отчету и памятной записке одного из врачей, Линда вовсе не оступилась по неосторожности и не упала с лестницы в родительском доме. Она сорвалась вниз во время ссоры с сестрой. Мадлен напала на нее и несколько раз ранила в бедро колющим предметом. Лишь когда Линда рухнула, она спиной вперед покатилась по ступеням.

То, что до сих пор выглядело как обычный бытовой несчастный случай, теперь оборачивалось покушением на убийство. Пока Островски в 1988 году оперировал позвоночник, Фальтль занимался колотыми ранами. Была задета артерия, но он сумел остановить кровотечение и спасти Линде ногу.

На двух фотографиях было видно, как выглядело ее бедро после операции. Кожу и мышцы стянули множеством швов, которые должны были оставить уродливые рубцы крест-накрест, — следы более чем дюжины глубоких ударов.

Хогарта замутило. Он на миг оторвал взгляд от снимков. Значит, Линда была знакома и с доктором Фальтлем.

Как следовало из документов, примарий Островски был близким другом семьи Боман. Вероятно, именно поэтому дело так и не дошло ни до заявления, ни до полицейского протокола, а родные замяли ссору, выдав ее за бытовой несчастный случай. Но зачем тогда Фальтль сделал себе копии памятной записки, всех фотографий и прочих материалов?

Хогарт развернул негативную пленку и поднес ее к оконному стеклу. Снимки были совершенно недоэкспонированы: кроме светлых пятен, ничего нельзя было разобрать.

— Взгляни-ка.

Татьяна показала Хогарту фотографию окровавленных ножниц. Орудие преступления! Они торчали в бедре Линды по самую рукоятку; Фальтль потом извлек их во время операции. Хогарт невольно подумал об Островски и Дорнауэре, чьи тела были изуродованы ножницами.

— Эта женщина безумна.

Он свернул пленку обратно.

Словно в подтверждение его слов, Татьяна вытащила из бумаг психиатрическое заключение. После нападения на сестру Мадлен несколько месяцев лечилась в городской психиатрической больнице Вены, на Баумгартнер-Хёэ.

Многочисленные протоколы описывали ее душевное состояние как ненормальное: патологическая ревность при интеллекте выше среднего. Она страдала поведенческими расстройствами, маниакально-депрессивным расстройством и обнаруживала суицидальные наклонности.

Еще ее бабушка, тоже маниакально-депрессивная, покончила с собой в психиатрическом центре Штайнхоф, предшественнике Баумгартнер-Хёэ. Строго говоря, одного из этих заключений могло бы хватить даже для признания Мадлен недееспособной.

Хогарт закрыл отчет. Ему стало не по себе от мысли, что он с этой амазонкой, которую так желал, едва не оказался в постели. До сих пор он считал, что обладает здравым житейским смыслом и неплохо разбирается в людях. Но эти документы открывали другую, жуткую сторону Мадлен — ту, которую он не хотел признавать.

— Зачем врачу понадобилось хранить все эти бумаги?

Вопрос Татьяны вернул Хогарта к действительности. Разумеется, должна была быть причина, по которой Фальтль годами держал эти дела запертыми в камере хранения, а ключ спрятал у себя дома так, что его почти невозможно было найти. Речь могла идти только о деньгах.

В папке оставался лишь пожелтевший конверт. Хогарт разорвал его и вынул сберегательную книжку.

— Вот тебе и ответ.

Татьяна присвистнула.

— Пятнадцать тысяч евро, — прошептала она и тут же огляделась по кофейне, но никто не обращал на них внимания. — Открыта на некоего Кевина Байлока.

Имя Кевин вошло в моду чуть больше десяти лет назад. Хогарт вспомнил фотографию, стоявшую у Фальтля в прихожей на комоде: младенец на руках у ослепительно красивой молодой женщины. Возможно, Кевин был внуком врача-пенсионера.

— Мы можем оставить сберкнижку себе? — прошептала Татьяна.

— Ты с ума сошла?

Хогарт забрал у нее книжку и уложил все бумаги обратно в скоросшиватель. Пора звонить Гареку.

Хотя связи между событиями еще не до конца прояснились, речь явно шла о шантаже, а людей не раз убивали из-за денег, обмана или угроз.

Он набрал номер Гарека и попросил полицейского приехать в кофейню «У василиска».

— Черт, — выругался он, положив трубку.

Татьяна вопросительно посмотрела на него.

— Проблемы?

Хогарт звякнул ложечкой в пустой чашке.

— Перестань, меня это нервирует.

Татьяна положила руку ему на предплечье.

— Тогда расскажи, что случилось.

— Айхингер допрашивает Линду Боман в академии, Гомес перерывает врачебный кабинет твоего отца, а у Гарека нет времени сюда приехать: он в лаборатории, вместе с ребятами из криминалистики исследует остатки ботокса в духовой трубке. Кто-нибудь из троих появится, как только сможет. Если это будет Айхингер, мне придется придумать, как объяснить, откуда у меня эти документы.

— Айхингер — это тот красавчик, да?

— Собираешься его обаянием брать?

Татьяна ухмыльнулась.

— Думаешь, есть шансы?

— Если ему нравятся маленькие панк-девочки.

Она выпрямилась.

— Не такая уж я маленькая. На следующей неделе мне семнадцать. И на басу я играю лучше Сида Вишеса.

— Ну, это, конечно, все меняет, Спайдер.

Она надула губы.

— А почему бы тебе не сказать ему правду?

— Плохая идея.

— Ага! — Татьяна подняла брови. — Отец говорил, что между тобой и этим Айхингером что-то было. Ну же, рассказывай.

Хогарт строго посмотрел на нее. Он слишком хорошо знал свою племянницу: малявка не отстанет, пока он не выложит все. Впрочем, возможно, эта история окончательно отобьет у нее охоту становиться детективом.

Поэтому он заказал себе еще один мокко, Татьяне — диетическую Pepsi, а потом откинулся на спинку стула.

— Пять лет назад так называемый Майдлингский скандал в квартале красных фонарей наделал в прессе много шума.

Татьяна подперла подбородок руками и стала слушать.

Он объяснил ей, что основа любой детективной работы — неважно, идет ли речь о журналисте, эксперте, частном или страховом детективе, — состоит в добывании информации. А поскольку больше всего информации, как правило, имеется у полиции, вопрос сводился к тому, как добраться до данных полицейского компьютера.

Обычно все происходило так: какого-нибудь сотрудника по телефону вызывали на совещание, а в это время другие за его компьютером — используя чужой пароль, чужой служебный номер и соответствующий код ведомства — входили в систему и копировали данные на дискету.

Иногда дело заходило еще дальше: они делали запросы через налоговое управление, реестр судимостей или информационную службу по иностранцам. Начиналось все с простых персональных данных — есть ли у человека долги, должен ли он платить алименты, имеются ли у него закрытые телефонные номера, — и доходило до сведений об автомобилях и месте жительства, судимостях, запретах на пребывание, разрешениях на работу, оружии или наркотиках, а также до информации о том, разыскивается ли кто-то как свидетель или лицо, располагающее сведениями.

Поскольку по всей Австрии ежедневно во всех службах выполнялись тысячи запросов, проверить их было невозможно, а вероятность попасться оставалась ничтожной.

У Татьяны расширились глаза.

— Так ты работаешь?

— А как, по-твоему, детектив добывает информацию?

Она невольно понизила голос:

— Я думала, ты расследуешь как Филип Марлоу или Ниро Вульф, а ты, оказывается, платишь коррумпированному легавому за сведения.

— «Коррумпированный» — это громко сказано. У моего контактного лица ежемесячные постоянные расходы примерно на пятьсот евро больше зарплаты. Ему просто нужны деньги.

Хогарт снова звякнул ложечкой в чашке.

— И что ты купил во время этого скандала с кварталом красных фонарей?

— Даты и адреса запланированных облав.

У Татьяны снова округлились глаза.

— Ты серьезно?

Хогарт промолчал.

— И продал их владельцам борделей?

— Ты с ума сошла?

Хогарт понизил голос.

— Все работает иначе. В большинстве венских борделей украинки числятся барменшами. Только у многих из них нет ни медицинской справки, ни разрешения на работу, ни вида на жительство. Если нагрянет облава, накроется весь притон.

Он придвинулся ближе.

— Но есть и другая сторона. В страховом бизнесе время от времени попадаются продажные эксперты — достаточно ловкие, чтобы заставлять доказательства исчезать, подделывать факты и выдавать липовые заключения, с помощью которых они обводят страховую компанию вокруг пальца. И речь не о смешных кражах со взломом, а о миллионах: например, когда сгорает высотка, «Боинг» врезается в башню или нефтяной танкер садится на риф. Специалисты этих частных экспертных институтов занимаются своим делом десятилетиями. Они настолько умны, что я не могу поймать их за руку, хотя точно знаю: рыльце у них в пуху.

— Какое это имеет отношение к облаве в борделе?

— Когда я встречаюсь с одним из этих скользких экспертов, чтобы обсудить дело, я выбираю заведение, где на тот же вечер назначена облава. Передаю хозяйке борделя, что готовится налёт, она прячет своих девочек, а взамен заботится о том, чтобы мой эксперт оказался в самой приятной компании, когда нагрянет криминальная полиция.

— В самой приятной компании?

— Если он женат, к нему липнут две барменши. Если холост — хватает молодого парня. Я заранее подкидываю прессе сведения об облаве, а сам исчезаю, как только мой человек звонит и сообщает: следователи уже у дверей.

— А потом криминальная полиция и пресса добивают репутацию эксперта, и обо всём узнаёт его семья, — заключила Татьяна.

— Или я всё за него улаживаю, а он отзывает своё заключение.

— Ты мухлюешь как хочешь, а потом получаешь жирную комиссию! — Татьяна нахмурилась. — Ты такой же мерзавец, как эти продажные эксперты.

— Знаю.

Она ткнула его кулаком в плечо.

— Ты огромный мерзавец!

— И что? В этой профессии приходится выть с волками.

— А если кто-то из экспертов действительно дал честное заключение?

— Это я выясняю при разговоре. Поверь, на такие вещи у меня чутьё.

Она скрестила руки на груди.

— Всё равно ты мерзавец.

— Так устроен этот бизнес. Но пять лет назад пошли слухи, что некоторые облавы почему-то заканчиваются ничем. Кто-то докопался, настучал на нас, история всплыла, и газеты были забиты скандалом. Я тогда едва не лишился детективной лицензии. Доктор Флизеншу, адвокат, который представляет твоего отца, вытащил меня из этой истории. С тех пор добывать информацию стало куда сложнее.

— Отец мне никогда об этом не рассказывал.

— Потому что он не знает. И ты будешь держать язык за зубами.

Татьяна символически провела указательным пальцем по губам, а потом подняла руку, будто давала великую индейскую клятву.

— Кто был твоим информатором?

Хогарт на мгновение подумал о Рольфе Гареке, который после развода с отчаянным упорством читал «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына. Тогда Гарек и познакомился с Долорес. Полька подрабатывала в одном из баров — разумеется, без десятков разрешений и лицензий. Она никогда не смогла бы их себе позволить. Подсказки Хогарта хозяйке борделя не раз спасали Долорес жизнь.

— Кто был твоим информатором? — повторила Татьяна.

Он знал, что может ей доверять.

— Гарек.

Она помолчала, потом посмотрела на него. Боже, до чего же разочарованное лицо умела делать эта девчонка.

— Я всегда говорил тебе: работа детектива не такая захватывающая и благородная, как ты себе воображаешь.

— Тогда почему ты стал страховым детективом? — спросила она.

На мгновение он вспомнил киношколу, в которую так и не вошёл.

— Потому что мне нужно было зарабатывать. Потому что я люблю разгадывать загадки и прижимать мошенников к стенке.

— Таких, как те, кто разорил твоего отца?

Он не ответил, и Татьяна опустила голову на руки.

— А как ты теперь добываешь информацию?

— Всегда найдётся кто-нибудь, кому нужны деньги. Главное — не перегибать палку, как прежде.

— Кто тогда на вас настучал?

— Угадай с трёх раз.

— Нет! — Она вскинулась. — Айхингер?

— В то время он вёл расследования в сфере проституции.

— И вот именно он теперь работает в паре с Гареком?

— После той истории за Гареком пристально следят. Но и Айхингер многим коллегам как кость в горле — из-за своего понимания справедливости. Чтобы начальство держало обоих под контролем, их поставили в одну пару. Так нейтрализовали сразу двоих.

Хогарт поднял глаза. Прямо перед дверью остановилась машина, двумя колёсами на тротуаре. Стиль Гарека. Полицейский вышел и со всей силы хлопнул водительской дверцей.

Когда их взгляды встретились через оконное стекло кофейни, лицо Гарека ничуть не посветлело. Ничего хорошего это не сулило.

Направляясь к входу, Гарек посмотрел на часы. События, должно быть, неслись вскачь. При трёх нераскрытых убийствах отдел испытывал серьёзное давление. Что удивительного, если они держали под арестом не тех людей?

Гарек отогнал официанта, который как раз подшаркал к их столику, и встал перед ними. Глаза у него были красные, трёхдневная щетина уже пробивалась седыми колючками.

Татьяну полицейский не удостоил даже взглядом. Он смотрел то на Хогарта, то на папку в его руках.

— Для начала я хочу знать, откуда у тебя эти сведения.

— Это имеет значение? — ответил Хогарт. — Документы кое-что проясняют в деле.

— Только если они не подделка. — Гарек снова взглянул на часы. — Я ведь говорил тебе: не лезь в расследование. Но нет, ты упрямее куницы. Если уж вцепишься во что-то, тебя только дубиной оторвать можно. Ты всегда таким был, Хог. Когда-нибудь это свернёт тебе шею.

— Ты хочешь узнать, что здесь написано, или нет?

Гарек кивнул в сторону Татьяны.

— Убери малую.

Спина Татьяны мгновенно напряглась. Она смотрела на Гарека сверкающими глазами и от злости едва не скрипела зубами. Потом повернулась к Хогарту.

— Хочешь ещё кофе? — выдавила она.

— Чёрный, без сахара. Спасибо.

— А вам?

— Нет, — буркнул Гарек.

— Я бы вам всё равно не принесла.

Татьяна ушла к стойке, а Гарек сел за стол.

— Эта бестия могла бы быть твоей дочерью, — сказал он.

— Очаровательно, спасибо.

Пока Хогарт рассказывал, что выяснил, Гарек листал документы.

— …и, наконец, вот эта сберкнижка, — закончил Хогарт.

Он посмотрел к стойке, где Татьяна разговаривала с молодым официантом.

Когда Гарек раскрыл сберкнижку и увидел остаток на счёте, Хогарт догадался, что у того сейчас мелькнуло в голове.

— Она защищена кодовым словом и оформлена на некоего Кевина Баллока, — сказал он поэтому.

— Я не настолько тупой. — Гарек поскрёб щетину на подбородке. — О Фальтле мы уже кое-что знаем. С дочерью он был в ссоре. Кевин — его внук, одиннадцать лет, живёт с матерью в Зальцбурге. Но Фальтль мальчишку ни разу в жизни не видел.

— Неплохой стартовый капитал для такого карапуза, — сказал Хогарт. — Фальтль пил и задолжал на ипподроме. Откуда у него такие деньги?

Гарек забарабанил пальцами по скоросшивателю.

— Разве не очевидно?

— От Бомана?

Гарек понизил голос.

— Из банковских выписок Фальтля следует, что с 1988 года и до смерти Эрнеста Бомана в 2004-м Боман ежемесячно переводил ему сумму, эквивалентную трёмстам евро. Он шантажировал Боманов. Семнадцать лет.

Хогарт поморщился.

— И ты думаешь, эта папка стоит… — Он прикинул в уме. — …шестьдесят тысяч евро?

Гарек пожал плечами.

— Боман был юристом, влиятельным издателем и газетчиком. Он не мог позволить, чтобы правда о его дочерях всплыла наружу. Тем более Мадлен какое-то время работала в издательстве.

Гарек откинулся на спинку стула.

— По-моему, всё выглядит так: убийца пытал Фальтля, потому что охотился за этой папкой. Но старик умер от внутренних повреждений в пятницу ночью, около одиннадцати.

— Но это бессмысленно, — задумчиво сказал Хогарт. — Боман мёртв уже больше двух лет, издательство продано, а сёстры Боман — не то что можно назвать выгодной партией в финансовом смысле.

— Тогда зачем, по-твоему, были совершены убийства?

Хогарт уставился в пустую кофейную чашку.

— Кто сказал, что речь всё ещё о шантаже? Альфред Фальтль был единственным, кто, кроме Островски и Дорнауэра, знал о нападении с ножницами и психической болезни Мадлен. Кроме того, он знал о связи Линды с двумя убитыми — той самой связи, которую убийца так отчаянно пытается скрыть. Может, за всем этим стоит что-то совсем другое?

— Очень убедительно.

Гарек надул щёки, словно ожидал более яркого озарения.

— Кстати, Линда признала, что знала Островски, Фальтля и Дорнауэра.

— Вы же не подозреваете парализованную женщину?

Гарек взял фотографию ножниц.

— Нет. Но, возможно, подозреваем её сестру. Бартольди, наш судмедэксперт, по этому снимку сможет определить, орудие ли это убийства.

— Курта теперь выпустят?

Гарек покачал головой.

— Ботокс из его квартиры совпадает со следами на всех трёх местах преступления.

— Ему его подбросили.

— Разумеется. — Гарек громко рассмеялся.

Татьяна на мгновение обернулась от стойки.

— Кстати, у тебя самого дела не лучше. Линда Боман справлялась, сотрудник ли ты криминальной полиции. Она хочет подать на тебя жалобу. Айхингер её не отговаривал. Советую поскорее с ней объясниться.

— Я к неприятностям привык.

Хогарт попытался улыбнуться, но Гарек оставался серьёзен.

— Хог, боюсь, это ещё не всё. — Он наклонился над столом. — Айхингер подал на тебя заявление прокурору: за то, что ты украл видеозапись с места убийства Островски, в больнице выдавал себя за полицейского, а в клинике Дорнауэра перед фрау Шолль — за страхового инспектора.

— Дерьмо.

— А теперь ещё и забрал эти вещественные доказательства с места убийства Фальтля.

Хогарт промолчал. Что изменилось бы, если бы он объяснил Гареку, что нашёл папку не на месте преступления, а в камере хранения?

— Тебе пора наконец оставить это дело в покое.

— Мне это уже несколько человек говорили.

— Знаю. Но на этот раз всё может закончиться не только штрафом, а ещё и тюрьмой. И окончательно стоить тебе детективной лицензии и разрешения на оружие.

Гарек сунул папку под куртку, поднялся и, больше ничего не сказав, вышел из кафе.

Хогарт проводил его взглядом: Гарек, не включив поворотник, с грохотом скатился с тротуара и вклинился в поток машин под возмущённые гудки.

В следующую секунду перед столиком Хогарта появилась Татьяна с чашкой кофе.

— Вид у тебя паршивый.

— Они бесятся, потому что я оказался прав насчёт сестёр, и теперь им придётся расследовать, несмотря на рекомендацию прокурора.

Хогарт отпил из чашки и тут же поморщился.

— Он ледяной.

Татьяна развела руками.

— Не моя вина. Кроме того, от холодного кофе, как известно, хорошеют, а с твоим фингалом и губой тебе это сейчас очень нужно.

Он нахмурился. Что она сейчас сказала?

И вдруг его осенило. До сих пор каждый спрашивал, откуда у него фингал и разбитая губа: Гомес, Татьяна, мать, Айхингер, Гарек и даже ректор Приола — все, кого он встречал в последние дни. Все, кроме одного человека.

Теперь он понял, что именно было странным в разговоре с Линдой Боман. Она одна не спросила о синяках у него на лице — да что там, даже не посмотрела на него с испугом. Возможно, у него просто паранойя. А возможно, здесь что-то нечисто.

Ещё один повод навестить её. Жалобу всё равно надо было уладить.

Хогарт поднялся.

— Мне пора.

— А кофе?

— Он всё равно уже холодный.

Татьяна растерянно посмотрела на него.

— Скажешь, куда идёшь?

— Лучше я отвезу тебя домой, чтобы ты успокоила мать и бабушку. В моём следующем хождении в Каноссу ты мне не поможешь.

---

Примечания переводчика:

Хождение в Каноссу — устойчивое выражение: унизительный визит с покаянием, просьбой о прощении или попыткой уладить конфликт.

Великая индейская клятва — передача немецкого Indianerehrenwort, детско-ироническая формула обещания «честное индейское».

Выть с волками — русская передача немецкого выражения mit den Wölfen heulen: приспосабливаться к правилам среды, действовать «как все».

От холодного кофе хорошеют — немецкая поговорка Kalter Kaffee macht schön, сохранена как шутливая реплика Татьяны.

---

 

Отправить