Хогарт вернулся домой около восьми вечера. Плотник к тому времени и впрямь кое-как привел дверь в порядок: теперь ее можно было отпирать и запирать. Правда, изнутри Хогарту приходилось наваливаться на нее плечом и задирать ручку вверх, чтобы засовы наконец входили в пазы.

Комнаты все еще выглядели так, будто через квартиру галопом пронесся Чингисхан. Разгром напомнил ему жилье Фальтля — с той лишь разницей, что у него в ванной не висел замученный до смерти человек.

Проходя через гостиную, он скользнул взглядом по разбросанным на полу конвертам от пластинок. Сейчас все шло наперекосяк. Ни убирать квартиру, ни разбирать вещи не было ни малейшей охоты. Вместо этого он сварил себе чашку черного кофе, проглотил с ним обезболивающее и в зеркале прихожей оглядел свое избитое лицо.

Красный мигающий огонек автоответчика отвлек его от этих мыслей. Хогарт включил запись.

Мать лаяла в трубку минуты три — ровно до тех пор, пока не кончилась пленка. Иначе, пожалуй, бранилась бы до хрипоты. От Сабины она узнала, что Курт сидит не в следственном изоляторе, а в тюрьме. Сабина дала понять: в эту передрягу его втянул Хогарт. Для матери это стало настоящим подарком.

Младший сын был для нее всем: получил образование, обзавелся семьей, очаровательной дочкой, двухуровневой квартирой в доме в центре города, где располагался и его собственный кабинет, а клиентуру составляли вдовы гофратов, время от времени рассказывавшие матери, как великолепно лечит Курт.

Бабьи бредни.

И теперь ей пришлось услышать от угрюмого сотрудника уголовной полиции, что она даже по телефону не может поговорить с собственным сыном: его допрашивают по делу об убийстве. При худшем раскладе вечерний выпуск газеты уже успел сообщить об аресте.

Вскоре после того как Хогарт стер сообщение, зазвонил мобильный. Татьяна. Она сидела вместе с Сабиной и его матерью в комнате для посетителей в Россауэрской казарме.

Роковое трио — хуже не придумаешь.

Хогарт понимал: поговорить с Куртом им не дадут. Зато доктор Флизеншу, адвокат Курта, обещал явиться к девяти и разъяснить положение дел. Татьяна считала, что Хогарту лучше приехать, тем более он был знаком с этим человеком.

На самом деле ему совсем не хотелось встречаться ни с невесткой, ни с матерью. Поодиночке они и то выносились с трудом, а уж вдвоем… Хогарт знал это по десяткам семейных праздников. Обычно Сабина и его мать жили как кошка с собакой, но стоило им объединиться против него — и они тут же становились не разлей вода.

На этот раз у них даже имелся веский повод наброситься на него. С другой стороны, появлялась возможность поговорить с адвокатом Курта и выяснить, насколько все серьезно на самом деле.

У Россауэр-Ленде, возле Дунайского канала, еще несколько десятилетий назад находилось главное поселение венских рыбаков. Теперь от пойменных лугов и рыбацких хижин не осталось и следа. Дунайский канал тек в каменном русле; вся окрестность тоже давно была закатана в бетон.

Две башни Россауэрской казармы, построенной в 1860 году, всегда напоминали Хогарту лондонский Тауэр — такие же массивные, с круглыми арками и зубцами. С фасада казарма походила на средневековый бастион. Вместе с Арсеналом и казармой Франца-Иосифа она должна была образовать крепостной треугольник на случай внутренних беспорядков.

Еще со школы Хогарт помнил анекдот об архитекторе казармы, который покончил с собой, потому что забыл предусмотреть туалеты. После Второй мировой войны Россауэрская казарма, помимо прочего, стала резиденцией Федеральной дирекции полиции. И каждый раз, проходя мимо поста у ворот и входя в выложенный плиткой холл с высокими колоннами, Хогарт чувствовал под ложечкой знакомую неприятную пустоту.

У казармы был собственный запах, какого он больше нигде не встречал. Дыхание холодной кладки, смешанное с бюрократией и государственной властью, давало отталкивающую смесь. Перебить это ощущение мог разве что больничный привкус тлена.

Порасспросив дорогу от кабинета к кабинету, Хогарт наконец добрался до нужной приемной. На матовом стекле двери висела табличка: «Комната для посетителей V/3, отдел B».

Помещение оказалось тесным. В нем помещались только стол с пятью деревянными стульями да раковина с зеркалом. Фрамуга — единственное окно — была откинута, и внутрь тянуло прохладным ночным воздухом.

Татьяна, Сабина и мать Хогарта стояли вокруг стола. Мать разоделась, как важная дама: темно-синяя блузка, юбка до щиколоток, палантин и широкополая шляпа — словно это могло чем-то помочь. Сабина, напротив, выглядела совсем иначе. Вероятно, она занималась дома делами и, узнав об аресте Курта, успела только схватить пальто, сумочку и ключи от машины.

Когда женщины увидели, кто вошел, лица у них потемнели. Очевидно, они ждали доктора Флизеншу. Лишь Татьяна выглядела не столько сердитой, сколько встревоженной.

Не успел Хогарт переступить порог и закрыть за собой дверь, как начался гвалт. На него посыпались десятки вопросов — главным образом от матери, — но отвечать хоть на один казалось ему слишком глупым.

Как он только мог втянуть Курта в одно из своих дел, если Курт не имел никакого отношения к убитым?

— Ты только посмотри на себя! Вид такой, будто ты подрался в кабаке, — набросилась на него мать. — В тех кругах, где ты вращаешься, меня уже ничто не удивляет.

Не хватало еще, чтобы она попыталась дать ему пощечину.

Хогарт молчал. Зря он сюда пришел. Только Татьяна подошла ближе и спросила, что у него с лицом. Но прежде чем он успел ответить, дверь открылась, и в комнату вошел доктор Флизеншу.

Женщины мгновенно умолкли. Слышно было только тиканье настенных часов.

Адвокат заполнил комнату своей грузной фигурой. На нем был черный костюм с тройным рядом пуговиц, но в такой поздний час галстук уже сидел так свободно, будто узел вот-вот развяжется сам собой.

Несмотря на холод, по вискам у Флизеншу стекал пот. Он швырнул на стол стопку папок такой толщины, что бумаги едва ли могли иметь отношение к одному лишь Курту. Обычно Флизеншу вел по три-четыре дела сразу.

— Добрый вечер, дамы… Привет, Хог.

Адвокат коротко кивнул Хогарту и продолжил своим гулким басом, не пожав руки никому из присутствующих. Видно было, что он спешит.

— Дело Курта Хогарта выглядит следующим образом. У моего клиента нет алиби на ночь, когда были совершены два убийства. По его словам, он провел ее у себя в кабинете, однако и отпечатки его пальцев, и следы обуви обнаружены на одном из мест преступления. Соответствующую жертву он знал — некоего примария Островски. Да, между ними годами не было никакого контакта, но незадолго до смерти Островски вдруг начались оживленные телефонные разговоры.

— А мотив? — перебил его Хогарт.

— Он появился еще и на втором месте преступления.

— Но я ведь тоже там был.

— Возможно, ты тоже в поле зрения следователей. Но твой брат сообщил уголовной полиции, что никогда не отправил бы ни одного своего пациента в эту паршивую реабилитационную клинику.

— Да брось, это же не мотив для убийства.

— Не мне это говори.

Флизеншу провел рукой по густой бороде.

— Я только что узнал о третьем убийстве. Ты знаешь этих ребят. У них сейчас от страха задницы поджимаются…

Он бросил на дам короткий извиняющийся взгляд.

— Они хватаются за каждый след, каким бы хлипким тот ни был. Факт остается фактом: твой брат в это дело замешан — так или иначе. Уголовная полиция как раз допрашивает его о некоем докторе Альфреде Фальтле.

— И?

Флизеншу посмотрел на Хогарта.

— Да, он знает его по временам обучения в больнице Кайзерин-Элизабет.

— Дерьмо.

— Именно. И я скажу тебе еще кое-что.

Голос адвоката стал ниже. Он стер с затылка влажную пленку пота.

— Я просмотрел материалы судмедэксперта, этого… э-э… Бартольди, и понимаю, почему следователи так вцепились в твоего брата.

Флизеншу глубоко вдохнул.

— Они предполагают, что у него есть доступ к некоему анестетику для дротиков из духовой трубки. Он мог бы без труда достать его со склада медикаментов больничной аптеки — или даже держать у себя в кабинете. Для хиропрактика, который лечит судороги, двигательные расстройства или синдром кривошеи, это не было бы чем-то из ряда вон выходящим.

— Да это же высосано из пальца, — возразил Хогарт.

— Я знаю, — пробурчал Флизеншу. — Поэтому прокурор Хаузер пока и не ходатайствует об обыске кабинета Курта Хогарта…

Он поднял палец.

— Пока. Но это лишь вопрос времени. Скоро эти клоуны нагрянут.

Адвокат оглядел женщин так, будто сказал все, что следовало. Однако Сабина и мать Хогарта продолжали смотреть на него с вопросом. Они не поняли ни слова из только что услышанного.

— Курт ведь все тебе рассказал? — спросил Хогарт.

— Полагаю, да.

— Историю с видеокассетой?

— Да-да, это загадочное видео, — вздохнул Флизеншу. — Пока оно не всплывет, у нас нет никаких указаний на то, зачем Курт на самом деле приходил к Островски.

— Алиби Курта? — осторожно спросил Хогарт, стараясь не встретиться взглядом с Сабиной.

— Алиби? — переспросил Флизеншу. — Будь у нас алиби, мы бы уже вышли сухими из воды.

По голосу адвоката не было похоже, что он знает о любовнице Курта. Хогарт готов был взорваться. Курт, этот идиот, стал бы скрывать связь со своей пациенткой даже тогда, когда дерьмо уже стояло бы у него в горле. Он скорее предстанет перед судом по обвинению в убийстве, чем признается жене в измене.

Хогарт не понимал, как его брат расставляет приоритеты.

— На этом все. Мне пора. Я с вами свяжусь.

Флизеншу взял папки и повернулся к двери.

— И что теперь будет? — Мать Хогарта смотрела на адвоката совершенно ошеломленно.

— Я постараюсь уберечь вашего сына от длительного предварительного заключения. Как бы безумно это ни звучало, сейчас уголовная полиция — наша единственная надежда. Если сотрудники найдут в этих убийствах более убедительный след, вашего сына немедленно отпустят. Но пока этого не произошло, ему придется выдерживать допросы. Боюсь, чем дольше они будут его допрашивать, тем хуже. Нам остается только ждать и надеяться.

Флизеншу исчез за дверью. Его шаги затихали в коридоре, а в комнате стояло ледяное молчание.

Первой заговорила Сабина.

— Я, конечно, не знаю, что там за история с этим видео, но знаю одно: это была твоя идея — не отдавать кассету полиции.

— У нас были причины, — сказал Хогарт.

— Может, у тебя они и были. Но Курт теперь сидит в тюрьме. А что с его кабинетом? С пациентами? Что, по-твоему, я должна им говорить? Кто будет делать его работу? Ему даже позвонить нельзя!

Сабина была близка к слезам.

— Я со вчерашнего дня работаю над этим делом. У меня есть предположение, кто может стоять за убийствами, но без твердых доказательств уголовная полиция ничего не предпримет.

Сабина выудила из сумочки бумажный платок.

— И кто это?

Хогарт бросил на Татьяну короткий взгляд: молчи.

— Сейчас я не могу об этом говорить.

Тут в разговор вмешалась его мать.

— Чем больше ты суетишься, тем глубже затаскиваешь брата в болото. Вся эта история с духовой трубкой, наверное, тоже из-за тебя.

Конечно. Иначе и быть не могло.

Хогарт глубоко вздохнул и промолчал.

— Твой отец трудился дни и ночи, со всеми своими фирмами. Курт — в него. Он пробивается наверх, создает себе имя, а ты вечно втягиваешь его в неприятности.

Вечно? Ну конечно, к этому все и шло. О том, что отец разорился сперва с продуктовой лавкой, а потом с антикварным магазином, потому что его обманули компаньоны, но все равно бросался из одного дела в другое, пока мать тянула из него деньги, а в конце концов еще и легла в постель с одним из его партнеров, она, разумеется, не рассказывала. Наверное, она даже не знала, что Хогарту известна история ее тайных встреч в отеле «Карузо». Она жила в собственном мире, где правда, которую она выстраивала, подчинялась только ее правилам. Он послушает еще минуту, а потом уйдет.

— Ты на себя посмотри, — продолжала мать. — Ева была такой милой молодой женщиной. Но ты не смог ее удержать. Как и все остальные, она от тебя сбежала и нашла себе кого-то получше. Я слышала, ее муж — управляющий директор «Кока-Колы».

Да, она его бросила. Но он, по крайней мере, никогда ей не изменял.

— С Сабины и твоего брата тебе бы пример брать, — добавила мать, расхаживая по комнате и выплескивая накопившуюся злость. — У них хороший брак. А у тебя такого никогда не получалось.

Хогарт кивнул. Мать выворачивала правду так, как ей было нужно в данный момент. Он взглянул на Сабину и по выражению ее лица понял: разговор становился ей почти так же неприятен, как и ему. Но она молчала, чтобы не распалить свекровь еще сильнее.

Наконец Хогарт подал Сабине руку на прощание. Она поцеловала его в щеку. Потом он протянул руку Татьяне.

— Береги себя, — сказала она.

— Конечно.

Когда Хогарт вышел из комнаты, сквозь матовое стекло донесся голос матери:

— Это ему-то беречь себя?

Стоя перед Россауэрской казармой, Хогарт смотрел вслед машинам, проносившимся мимо, а ветер дергал полы его пиджака. Франц-Йозефс-кай, тянувшийся вдоль Дуная, был морем красных задних огней.

Он закурил — снова из аварийной пачки. Подумал о Еве, своей бывшей, потом об Ивоне Маркович, чешской коллеге, и наконец о Мадлен Боман.

Почему ему так не везло с женщинами? Теперь еще и мать доводит до белого каления. Почему он не может жить нормальной жизнью, как все остальные?

Раздавив окурок каблуком, он еще немного посмотрел в фары проезжавших машин. Чем дольше Хогарт думал о деле, тем сильнее убеждался: в него замешана не Линда, а Мадлен.

На данный момент оставались только две зацепки: ключ из квартиры Фальтля и пожар в архиве Территориальной больничной кассы, который, возможно, был связан с убийствами. Чтобы добраться до больничной кассы на Винербергштрассе, пришлось бы проехать через пол-Вены, но рано или поздно место происшествия все равно следовало осмотреть.

Полиция наверняка ограничилась тем, что огородила подвал заградительной лентой. В десять вечера он вряд ли встретит там кого-нибудь, кроме портье. По крайней мере, никто не будет мешать расследованию.

А если все-таки будет? Фонарик лежал в багажнике, и «Глок» был при нем.

---

Примечания переводчика:

V/3, отдел B — внутренняя служебная маркировка комнаты для посетителей в полицейском здании. В оригинале используется сокращение Abt. от немецкого Abteilung — «отдел».

Россауэрская казарма — историческое здание в Вене, построенное в XIX веке; в тексте важно как место, связанное с государственной властью, полицией и давящей бюрократической атмосферой.

Россауэр-Ленде, Франц-Йозефс-кай, Винербергштрассе — венские топонимы, сохраненные в транслитерации.

Гофрат — австрийский почетный чиновничий титул; «вдовы гофратов» подчеркивают старомодную, буржуазно-чиновничью среду клиентуры Курта.

Территориальная больничная касса — австрийское учреждение системы медицинского страхования.

---

 

Отправить