Полчаса спустя Хогарт ехал на машине по двенадцатому венскому району. Местность была такой же обшарпанной, как асфальт — изрытым выбоинами. Серые жилые массивы у Шёпфверка тянулись бесконечной вереницей, словно необитаемые бункеры.

Один дом походил на другой: красные кирпичные трубы, кровельная черепица в дождевых пятнах, перекошенные оконные рамы, а за ними — занавески, пожелтевшие от сигаретного дыма.

Хотя вчера вечером прошёл дождь, газоны между домами выгорели на солнце. В щелях между плитами тротуара буйствовали сорняки. Дворники занимались территорией разве что по большим праздникам.

Трудно было поверить, что здесь живёт бывший врач. Район скорее выглядел так, будто тут селятся фабричные рабочие на минимальной зарплате.

Раздобыть домашний адрес Фальтля оказалось непросто. Эдди Зайдль поначалу не желал разговаривать с Хогартом. Он уже знал, что Хогарт не служит в криминальной полиции, а всего лишь зарабатывает на хлеб страховым детективом.

Чтобы перекричать грохотавшую на заднем плане музыку, Эдди орал в трубку. Впрочем, даже без рок-музыки он, вероятно, говорил бы ничуть не тише. Успокоился он только тогда, когда Хогарт заверил его: ни взлом архива, ни примарий Островски его не интересуют. Он хотел лишь поговорить о старом враче, разработавшем систему хранения дел.

По словам Эдди, Альфред Фальтль был небрежным врачом-стажёром — по крайней мере, так рассказывали в больнице. Хотя и в должности ассистента он особенно не блистал, ему всё же удалось дослужиться до старшего врача травматологического отделения. В его обязанности, помимо прочего, входило бюрократическое оформление всех переводов в реабилитационные центры и частные физиотерапевтические клиники.

До примария Фальтль так и не поднялся. Он вечно сидел без гроша, от него постоянно разило шнапсом, а игровые долги на ипподроме были такими, что ему никто не завидовал. Из-за страсти к игре у него не было даже машины: он ездил автобусом или трамваем, чаще всего без билета.

Так что в том, что Фальтль жил в подобном районе, в общем-то, не было ничего странного.

Хогарт припарковал машину перед несколькими переполненными мусорными баками. Рядом валялись распоротые пластиковые мешки. Он достал из бардачка свой «Глок» и вставил магазин в рукоятку. Затем сунул пистолет в наплечную кобуру.

После нападения в собственной спальне он уж точно не собирался выходить из дома без оружия.

Жилой блок номер семнадцать. Дорожка вела под аркой, сквозь брюхо дома, во внутренний двор. И здесь газон был выжжен, сетчатая ограда вокруг детской площадки — примята, а скамейки усыпаны пустыми пивными бутылками. Очевидно, взрослые задерживались тут куда чаще детей.

Крышка домофона была разбита, оголённые провода торчали из стены. Альфред Фальтль жил на пятом этаже.

В подъезде пахло известкой и спёртым воздухом. На подоконниках стояли засохшие растения, перед дверями лежали пыльные коврики. На ручках висела рекламная почта, а из некоторых квартир тянуло капустой и картошкой. Несколько телевизоров наперебой орали вместе с жильцами.

Когда Хогарт поднялся на последний этаж и остановился перед дверью Фальтля, у него перехватило дыхание.

Вот, значит, каково это — пережить жуткое дежавю.

Рекламные листовки стопкой лежали на коврике. Замок был искорёжен, деревянная коробка вдавлена ломиком. Судя по ширине следов, это был тот же лом, которым уже вскрывали дверь Хогарта.

Правда, взломщик потрудился снова прикрыть дверь так, чтобы она не распахнулась сама, — и разносчики рекламы ничего не заметили.

Хогарт взял «Глок» в правую руку. Сняв его с предохранителя, достал мобильный и набрал номер Гарека. Сотрудник криминальной полиции ответил после второго гудка.

— Что там?

Хогарт толкнул входную дверь и вгляделся в темноту.

— В квартиру Альфреда Фальтля кто-то вломился.

— До слёз интересно. Звони ребятам из отдела краж со взломом. Мне некогда.

Гарек уже собирался отключиться, но Хогарт успел его остановить.

— Фальтль работал в той же больнице, что и Островски. Они были знакомы. Кроме того, он подписывал протоколы переводов в реабилитационную клинику Дорнауэра…

— Подписывал?

— Он уже несколько лет на пенсии.

Гарек некоторое время молчал. Тем временем Хогарт вошёл в переднюю. Как и в его собственной квартире, здесь всё было перевёрнуто вверх дном. Он прислушался, но из других комнат не доносилось ни звука.

Носком ботинка он толкнул дверь ванной. На плитке темнели брызги крови. В лицо ударил кисловатый запах.

— Я даже не стану спрашивать, что ты забыл у квартиры Фальтля, — вздохнул Гарек. — Давай адрес.

Хогарт продиктовал адрес. Одновременно локтем щёлкнул выключателем. Кровь на лампочке залила ванную мутным тёмно-красным светом.

В зеркале над умывальником Хогарт увидел то, что скрывалось в нише ванны. Голый мужчина висел там, как распятый, — руки привязаны к крючьям для бельевой верёвки. Он, несомненно, был мёртв уже несколько дней.

Убийцы в квартире точно больше не было. Хогарт убрал «Глок» обратно в кобуру.

— Захвати судмедэксперта, — коротко сказал он.

— Чёрт, — выругался Гарек. — Выйди из квартиры и проследи, чтобы никто туда не заходил и не затоптал следы.

Он отключился.

Хогарт стоял в дверном проёме ванной и ещё какое-то время смотрел в зеркало. Брызги крови долетели до дверного косяка и взлетели по стенам до самого потолка.

Фальтля замучили до смерти — но не ножницами, как Островски или Дорнауэра, а куда более жестоким способом. На плиточном полу лежала горсть стальных гвоздей длиной сантиметров по десять; они поблёскивали в тусклом багровом свете. Остальные торчали в теле.

Оно было усеяно десятками гвоздей. От каждого наружу выступала только шляпка. Вероятно, убийца вбивал их молотком: сначала в подъём стопы, икры, коленные чашечки и бёдра, затем — в кисти, руки и плечи, а напоследок — в живот и грудь.

Хогарта передёрнуло, к горлу подступила тошнота. Тело врача походило на говяжью полутушу, подвешенную на крюке в мясной лавке и сплошь утыканную стальными штырями.

Странным образом это зрелище показалось Хогарту знакомым. Измученное тело напомнило ему Шток-им-Айзен — старый древесный ствол, в который сотни подмастерьев-слесарей десятилетиями вбивали тысячи гвоздей. Невольно он подумал о мрачной масляной картине Мадлен — словно убийца хотел оставить послание.

Во рту у Фальтля был кляп, туго привязанный куском ткани вокруг головы. В воображении Хогарт слышал стоны старика, видел, как тот отчаянно рвётся из пут, но ботокс из двух дротиков, торчавших в бедре, почти полностью обездвижил жертву и отдал её во власть убийцы.

Щёки Фальтля отливали тёмно-фиолетовой синевой. Должно быть, убийца снова и снова бил его, приводя в сознание. Хогарт поискал глазами ведро с водой и действительно нашёл его под умывальником. В тёмной воде плавала пропитанная кровью тряпка.

И на этом месте преступления убийца расстелил плёнку площадью около трёх квадратных метров. Чётко виднелись края — там, где начинались кровавые брызги. Вероятно, убийца принёс сменную одежду и обувь в вещмешке, после завершения своего дела переоделся на плёнке, затем снова свернул её и унёс с собой, чтобы не оставить следов.

Чем дольше Хогарт смотрел в зеркало, тем выше поднималась к горлу желудочная кислота. Он сглотнул горечь. Даже без заключения судмедэксперта было ясно: все три убийства совершил один и тот же человек.

Вероятно, Фальтля, как и Островски с Дорнауэром, убили в ночь с пятницы на субботу. За это время убийца протянул через Вену кровавый след: замучил до смерти троих людей, пытаясь вытащить из них что-то определённое.

Вопрос был в том, нашёл ли он это в квартире Фальтля.

Хогарт посмотрел на наручные часы. С разговора с Гареком прошло пять минут. Он вышел из дверного проёма и локтем притворил дверь ванной. Потом глубоко вдохнул, стараясь вытравить запах из памяти.

Разгромленный коридор не выглядел так, будто убийца нашёл то, что искал. Хогарт подумал об изуродованном теле Фальтля. Если бы врач всё рассказал, не было бы нужды переворачивать квартиру с таким остервенением. Либо Фальтль не знал правильного ответа, либо унёс его с собой в могилу.

В ближайшие минуты у Хогарта оставался единственный шанс осмотреть место преступления, пока Гарек не поставил его под охрану. Потом попасть в квартиру уже не удастся.

Хогарт натянул латексные перчатки и бахилы, которые всё ещё носил в кармане пиджака. Затем вышел в коридор. Осторожно, стараясь не уничтожить следы, он переступал через сапоги, плечики и мусор из мешков, вываленных в передней.

Фотографии на комоде были выломаны из рамок. Хогарт рассмотрел снимки.

На одном был пожилой мужчина с красными щеками и картофелиной вместо носа — вероятно, сам Фальтль, — на трибуне венского ипподрома рядом с группой молодых мужчин. Фальтль зачёсывал боковой пробор через макушку — так любят делать старики, пытаясь скрыть намечающуюся лысину.

На другом фото Фальтль стоял рядом с удивительно красивой молодой женщиной, державшей на руках младенца, — по-видимому, дочерью Фальтля и его внуком.

Рядом с телефоном лежала книжечка на десять трамвайных билетов и несколько разовых билетов на метро. Всё-таки машины у Фальтля не было. Билеты были прокомпостированы уже два года назад. Очевидно, он не видел ничего зазорного в том, чтобы продолжать ими пользоваться.

Хогарт снял трубку и уже собирался нажать кнопку повторного набора, когда понял, что гудка нет. Вероятно, где-то в мусорной куче валялось платёжное извещение по неоплаченному телефонному счёту.

Хогарт вышел из передней. В гостиной все шкафы и комоды стояли открытыми. Содержимое ящиков было выброшено на пол.

В одной куче валялись носки, трусы, проспекты, буклеты, разорванные письма, рентгеновские снимки, коробки с лекарствами, носовые платки, тарелки, стаканы, видеокассеты, газеты и смятые пачки сигарет «Memphis Light».

Все папки-регистраторы с полки были перерыты, каждый лист вытащен из файла. Убийца мог искать только какой-то конкретный документ. Но, судя по виду гостиной, бумаг он не нашёл: даже ковёр был загнут.

А если бы Хогарт обыскивал комнату в поисках документов, под ковёр он заглянул бы в последнюю очередь. Кто станет прятать бумаги под ковровой дорожкой в гостиной?

С другой стороны, из застеклённых шкафов были вытащены и перелистаны все книги. Раскрытые альбомы и растрёпанные дешёвые книжки лежали в углу комнаты.

По осмотрам квартир при наследственных делах Хогарт знал: пожилые люди любят прятать наличные в книгах. Но Эдди упоминал, что денег у Фальтля не было. Возможно, убийца искал не деньги и не документы, а просто фотографии.

В кухне ящики тоже были выдвинуты, пластиковые лотки с приборами опустошены, тарелки, стаканы, миски и подносы небрежно сброшены на пол.

Хогарт удивился, что при таком шуме, какой должен был устроить убийца, никто из соседей не вызвал полицию. Хотя, может быть, рядом с Фальтлем жила всего лишь тугоухая старушка, у которой телевизор орал на полную громкость.

Хогарт перешагнул через груду осколков и посмотрел на цветочный горшок на подоконнике. Растение опустило листья; земля, соответственно, пересохла.

Зачем убийца вынимал внутренний горшок из керамического кашпо? Никто не прячет фотографии в цветочном горшке. Даже сухую землю перерыли до самых корней. Возможно, убийца искал что-то помельче: монету, микрофильм или ключ — от сейфа, папки с документами, портфеля, камеры хранения или другой квартиры.

Рассеянно Хогарт ещё раз взглянул на горшок. За грязным оконным стеклом виднелся серый фасад дома напротив. Между ними лежало уличное ущелье. Вид, великолепно навевающий депрессию.

Хогарт посмотрел с пятого этажа вниз, в пропасть. Как раз в этот момент по улице проехали две патрульные машины, за ними — две гражданские и бордовый «Опель».

Машина Гарека!

Автомобили остановились возле мусорных баков, где стояла «Шкода» Хогарта.

Он резко обернулся. У него оставалось меньше минуты.

Ключ, ключ, — лихорадочно думал он.

Он оглядел открытые шкафы. Рядом с сахарницей лежала крышка, сахар был рассыпан. Хотя Хогарт знал, что ничего не найдёт, он всё же порылся в сахарнице пальцем.

Ничего.

Банка с кофе, солонка и перечница тоже были открыты и высыпаны. И там не было ничего, что убийца мог бы пропустить.

Старик, где ты спрятал ключ?

Хогарт снова переступил через осколки, чтобы добраться до двери в другом конце кухни. За ней оказалась крошечная продуктовая кладовка. Хогарт щёлкнул выключателем.

На полу стояло несколько ящиков с пустыми винными бутылками, рядом прислонились швабра, пылесос, кухонные рулоны, вёдра и чистящие средства. На полках теснились бутылки с маслом и уксусом, упаковки изюма, орехов и макарон, тюбики горчицы, баночки со специями, тостовый хлеб, варенье, пачки муки, сахара и панировочных сухарей… всё до единой нераспечатанное.

Среди разных упаковок одна выделялась выцветшей окраской: старая коробка сахарной пудры. Такой сорт сахара всё ещё продавался, но дизайн давно устарел. Теперь «Wiener Zucker» использовал другой логотип.

Хогарт осторожно вытащил коробку. Срок годности сахарной пудры истёк ещё в декабре 2004 года. Эта дата напомнила ему о смертельной автокатастрофе Эрнеста Бомана и его жены. Возможно, просто глупое совпадение — а возможно, и нет.

По клапану было видно: коробку осторожно вскрывали, а потом снова заклеили.

Не раздумывая, он сорвал клапан. Сахарная пудра, лишённая запаха, приобрела прогорклый желтоватый оттенок. В полной до краёв пачке действительно лежал ключ — из тех, какие обычно используют для камер хранения.

К нему была прикреплена металлическая бирка с номером 816. Хогарт быстро сунул ключ в карман брюк и поставил коробку обратно на полку.

Когда он выходил из кладовки, послышалось, как несколько мужчин быстрыми шагами взбегают по лестнице. Топот сопровождали приглушённые голоса и лязг перил.

Деликатны, как стадо слонов.

Хогарт локтем щёлкнул выключателем и бросился из кухни через гостиную в переднюю. У входной двери он стянул бахилы и спрятал их в карманы брюк.

На мгновение он задумался, не оставить ли ключ где-нибудь в передней для сотрудников криминальной полиции, но было уже поздно. Полицейские уже спешили на пятый этаж.

Когда Хогарт вышел на лестничную площадку, они как раз вылетели из-за поворота.

---

Примечания переводчика:

Шёпфверк — жилой район/массив в двенадцатом районе Вены, Майдлинге. В тексте важен как маркер окраинной, неблагополучной городской среды.

Memphis Light — марка сигарет. Оставлена в оригинальном написании как деталь быта и вещественная примета.

Wiener Zucker — австрийская марка сахара; буквально: «Венский сахар». Оригинальное написание сохранено как узнаваемая бытовая реалия.

---

 

Отправить