По дороге домой Хогарт снова попытался дозвониться брату на мобильный. После шестого гудка включилась голосовая почта. Сообщения он оставлять не стал. Полицейские наверняка уже отобрали у Курта телефон. Скорее всего, его вовсю обрабатывали.

Теперь оставалось ждать звонка — от матери или от Сабины, жены Курта. И та и другая устроили бы Хогарту ад за то, что он втянул брата в эту историю.

Следом он набрал адвокатскую контору доктора Флизеншу — приятеля-адвоката, с которым не раз работал. Однажды Флизеншу даже представлял самого Хогарта, когда Айхингер из-за одной давней дурацкой истории, окончившейся скверно, потащил его в суд. На этот раз Хогарт попросил человека с пугающе низким голосом, спутанной окладистой бородой и тяжелой, почти медвежьей статью заняться его братом.

Единственное, что Хогарт теперь мог сделать, — снять копию с видеокассеты, а оригинал отвезти в участок Айхингера. Пока Гарек не передал ему материалы с места преступления, следовало придумать, что сказать людям из «Medeen & Lloyd» насчет пожара.

Поднимаясь по лестнице к своей квартире, он прикидывал, как бы изящно выпутаться из дела с больничной кассой и при этом не потерять лицо. Правда, сегодня утром он уже подписал договор и отправил его факсом. Ему срочно нужны были результаты, а время утекало. Кольшмида бесконечно водить за нос не выйдет. К тому же он давно должен был поговорить с этой фрау Доменик, которая ждала его отчета.

Добравшись до последнего этажа, Хогарт заметил на полу деревянные щепки. Потом увидел изуродованную дверную коробку своей квартиры. Дверь была приоткрыта на ладонь, металлические пластины замка — выгнуты до предела.

Не веря глазам, он уставился на табличку под звонком. Квартира была его.

Хогарт медленно толкнул дверь носком ботинка. На пол посыпались стружки. Взломщик грубо выворотил замок монтировкой. По ширине вмятин было ясно: инструмент оказался крупным.

Профессионал действовал бы иначе. Он знал бы, где расположены пять штифтов предохранительного замка. А этот тип тыкал монтировкой куда попало, пробовал снова и снова, пока дверь не расщепилась. От верхнего края коробки до самого пола дерево было сплошь продавлено.

С бешено колотящимся сердцем Хогарт вошел в квартиру. Тяжелая монтировка все еще стояла у стены. Какой идиот нарочно оставляет такие следы?

В первый миг он подумал о подростках из ночного клуба в подвальном этаже: те вполне могли ради забавы вскрывать квартиры, устраивать там вечеринки и громить обстановку. Но мебель никто не крушил.

Он прошел через переднюю и заглянул во все комнаты. На кухне ящики были выдвинуты, шкафчики распахнуты. Сиденья угловой скамьи подняты, салфетки и скатерти, хранившиеся внутри, выброшены наружу.

Взломщик не собирался ничего уничтожать — он искал что-то определенное. Но почему на кухне?

Обувь из комода валялась в прихожей; брюки и пиджаки в шкафу сдвинули на вешалках в сторону, словно кто-то проверял, нет ли сейфа в задней стенке.

Он бросил быстрый взгляд в спальню. Там царил такой же хаос. Кровать сдвинута, дверцы шкафа и ящики тумбочки распахнуты. Носки и боксерские трусы валялись на постели. Комнаты выглядели так, будто по этажу пронесся смерч.

В столовой был задран ковер, но под ним оказался только паркет — ни одной расшатанной доски. Картины в рамках и подписанные пластинки Дюка Эллингтона, Мадди Уотерса и Джона Ли Хукера висели на стене криво. За ними сейфа тоже не обнаружилось.

На что рассчитывали взломщики? На квартиру тайного миллионера?

На мгновение он замер. Из гостиной, кажется, доносились шорох и потрескивание. Хогарт напрягся и осторожно вошел.

Телевизор и видеомагнитофон стояли на своих местах. Экран мерцал. Видеомагнитофон тоже оставался включенным — горела зеленая лампочка. Оба прибора, похоже, были целы, но во всем остальном гостиная выглядела разоренной.

Все конверты от пластинок лежали на полу, хотя на первый взгляд ни один не был порван. Видеофильмы из его коллекции тоже разбросали. Киноплакаты с автографами Бетт Дэвис и Риты Хейворт висели на стене, держась лишь за один угол.

Хогарт осторожно переступал через шеллачные пластинки и видеокассеты. Шариковой ручкой из нагрудного кармана он выдвинул нужный ящик. Там лежала папка с документами. Замок взломали, но, кажется, ничего не пропало.

Никто не украл ни паспорт, ни евро, ни банкноты в иностранной валюте. Ради чего тогда все это? Происходящее казалось слишком нелепым, почти нереальным.

Он снова посмотрел на потрескивающий телевизор. Перед видеомагнитофоном лежал адаптер с откинутой крышкой.

Фильм Островски исчез!

Пультом он наконец заставил телевизор замолчать. Экран погрузился в глянцевую черноту. В стекле отразилась гостиная. Хогарт увидел себя посреди разгромленной комнаты — косо, искаженно. А за его спиной, в дверном проеме столовой, неподвижно стояла вторая фигура.

Он резко обернулся. Фигура исчезла. В ту же секунду из столовой и спальни донеслись торопливые, сбивчивые шаги.

Взломщик все еще в квартире! Вот почему монтировка стояла у стены.

Инстинктивно Хогарт сунул руку под пиджак, туда, где раньше носил наплечную кобуру. Но оружие лежало в бардачке его машины. Пульс понесся вскачь.

Он должен поймать этого типа. Тогда оба убийства будут раскрыты.

Он быстро пересек гостиную и распахнул вторую дверь, ведущую в коридор. Комнаты в квартире располагались кольцом, так что Хогарт снова оказался в начале передней, рядом с входом.

Он хотел схватить монтировку, прислоненную к стене, но та исчезла. Из столовой донесся шум. По какой-то причине взломщик не выбежал из квартиры, а лишь вернулся за ломом.

Железо с грохотом обрушилось на стол и стулья. Дерево и стекло разлетелись осколками. Взломщик махал ломом, как берсерк.

— Злишься? — крикнул Хогарт через переднюю.

Ответа не последовало.

Он осторожно прикрыл за собой входную дверь. К выходу можно было попасть только двумя путями: через гостиную или через коридор. Пока Хогарт стоял здесь, мимо него никто бы не проскочил.

Он достал мобильный и набрал экстренный номер полиции.

И тут услышал, как в спальне открывают окно. Сквозняк швырнул раму о стену, зазвенело разбитое стекло. В двух метрах ниже окна находилась площадка пожарной лестницы — ржавая решетка, по которой можно было спуститься на улицу.

— Черт! — Хогарт выронил телефон и сорвался с места.

Он ворвался в спальню, к распахнутому окну. Но не успел перегнуться через подоконник и посмотреть, куда полез взломщик: тяжелый предмет ударил его по затылку.

Оглушенный, Хогарт рухнул на пол. И все же инстинктивно перекатился на спину, крест-накрест вскинув руки перед лицом. Следующий удар пришелся по предплечьям. Лом должен был оставить огромные ушибы и кровоподтеки.

Он попытался подняться, но удары становились все сильнее. Его оттеснили назад; Хогарт забился в угол, свернулся, как ребенок в утробе, и прикрыл голову руками.

В следующую секунду ему на голову натянули простыню. Удар ногой пришелся под ложечку. Пока его пинали, он все-таки начал подниматься. На миг атака ослабла.

Хогарт не стал тратить время на то, чтобы сорвать простыню с головы. Пригнувшись, он бросился вперед — туда, где, как ему казалось, находился нападавший. Врезался головой мужчине в ребра и теснил его назад, пока тот не налетел на шкаф. Зеркало разлетелось.

Хогарт не успел закрыть лицо. Колено мужчины ударило его в подбородок. Он отшатнулся, затылком врезался в подоконник и осел на пол.

В одно мгновение перед глазами стало черно.

Хогарт не понял, что появилось раньше — головная боль или удары по лицу. Он почувствовал, как его трясут за плечо. Потом по затылку потекла холодная вода.

Он открыл один глаз, и даже это движение отозвалось в черепе резкой болью. Перед ним расплывались очертания головы. Постепенно мутные линии сложились в лицо. Хогарт узнал приплюснутый нос Гомеса и черную бородку на подбородке.

И тут же подумал о взломщике. Он не помнил, видел ли его лицо.

— Который час? — прохрипел Хогарт.

— У тебя дверь выломана, квартира разнесена, рожа как раздавленный помидор, а тебя волнует, который час?

Хогарт все еще сидел в спальне, под окном, привалившись к стене. Он с трудом поднялся. Череп пронзила боль.

— Который?

Гомес протянул ему мобильный. По дисплею шла трещина.

— Валялся у твоей двери. «Скорую» вызвать?

Хогарт прищурился, глядя на экран. Было чуть больше шести вечера. Голова болела так, словно он нырнул вниз головой в пустой бассейн.

Он ощупал затылок. Волосы слиплись от запекшейся крови. Предплечья отливали красным и синим. Наверное, треснуло еще и ребро.

— Нормально. Воды принесешь?

Когда Гомес вернулся и дал ему напиться, он сел на край кровати.

— Ну? «Скорая», полиция, заявление?

— Сам разберусь. Документы принес?

Гомес положил ему на колени толстую папку.

— С тебя пятьдесят евриков. В следующий раз раскошелишься побольше. Я десять минут копировал.

— Гарек тебе ничего не дал?

— Нет, мужик. Он сказал, полтинник возьму с тебя. Давай уже, у меня не вечность в запасе. Или ты думаешь, я пришел помогать тебе тут убираться?

Гарек был чистой воды рвачом. Но, судя по толстой пачке бумаги, дело об убийстве Дорнауэра было полным.

Хогарт отдал Гомесу деньги, и тот исчез.

Сначала Хогарт сунул голову в ванну под холодную воду. Адская боль в черепе и животе не отпускала. Он проглотил две таблетки «Паркемеда» от последствий сотрясения.

Потом позвонил смотрителю дома, и тот пообещал найти столяра, который займется сломанной дверью.

Затем Хогарт закурил, но почти сразу затушил Stuyvesant: после первой же затяжки его замутило. Он разложил материалы по делу Дорнауэра на кровати. Разглядывая фотографии с места преступления, набрал Айхингера на мобильный.

— Ко мне в квартиру вломились, — сказал он.

— Что украли?

— Видеокассету, о которой я тебе рассказывал.

Айхингер некоторое время молчал.

— Пришлю к тебе криминалистов.

— На месте убийства Островски вы нашли чужие отпечатки? — спросил Хогарт.

— Только отпечатки твоего брата!

Хогарт подумал о том, что отпечатки Курта были по всей его квартире.

— Можешь не утруждаться. Здесь их наверняка нет.

— Возможно, твой брат позаботился, чтобы видеозапись исчезла, — предположил Айхингер.

— Чушь! Сегодня утром я вышел из квартиры вместе с ним, а потом вы увезли его в участок.

— Значит, поручил сообщнику.

— Ты хоть понимаешь, насколько по-идиотски это звучит?

— По-идиотски? — взорвался Айхингер. — На вечер пятницы, на время обоих убийств, у него нет алиби. Судья постановил взять его под стражу, прокурор только что это санкционировал. Твой брат молчит. Что интересно, адвокат у него уже есть. Знаешь, на что это похоже?

Черт побери, да, он знал! Но он знал и другое: ту самую ночь Курт провел у подруги. Прежде чем поставить под удар свой брак, этот идиот предпочтет остаться в предварительном заключении.

— Вы идете по ложному следу, — сказал Хогарт. — Вам надо как следует взяться за Линду Боман.

— Спасибо за подсказку, умник! Гарек уже с ней говорил, и мы изрядно сели в лужу. Она знакома с прокурором Хаузером.

— Знаю. Его жена учится в Академии.

— Ах, знаешь? Великолепно! Боман сначала навела справки о Гареке, и только потом снизошла до разговора.

— И что вы выяснили?

— Ничего! — Айхингер шумно выдохнул в трубку. — Твоя Линда Боман не знает ни Островски, ни Дорнауэра.

— На видео она вместе с Дорнауэром!

— А доказать можешь? — с издевкой спросил Айхингер. — С меня уже хватит. Мы перевернули архив клиники Дорнауэра вверх дном. Там нет ни одной бумажки на Линду Боман.

— Их украли.

— Ну конечно. Как и твое таинственное видео. Не куплюсь я на эту историю. Твой брат останется на сорок восемь часов в предварительном заключении. Сейчас он — наша лучшая зацепка.

Айхингер повесил трубку.

Хогарт подумал о Линде Боман. Почему она лгала? Кому и зачем понадобилось скрывать, что она была пациенткой в центре доктора Дорнауэра?

Кроме того, нужно было понять, почему Островски не хотел отдавать кассету полиции. Неужели только потому, что Линда знала прокурора? Хаузер, конечно, был мудаком — как выразился сегодня утром Айхингер, — но уж к убийству он наверняка не имел никакого отношения.

Звонок мобильного вырвал его из размышлений. Прежде чем Хогарт успел произнести хоть слово, в трубке затараторил взволнованный женский голос. Это была Элизабет Доменик из страховой компании «Medeen & Lloyd».

Голос у нее был молодой и, в сущности, приятный, но сейчас Доменик явно находилась на взводе. Она напомнила, что уже вечер вторника, а от него по-прежнему никаких известий. Не позднее чем через два дня ей нужны конкретные доказательства поджога, иначе страховой компании придется платить.

Хогарт слушал вполуха. Он смотрел на фотографии Островски и Дорнауэра, сделанные патологоанатомом. С отставным примарием расправились зверски, но труп Дорнауэра затмевал все, что Хогарту доводилось видеть прежде.

Лицо, шея, затылок, плечи и грудь были иссечены лезвием. Убийца буквально располосовал его. Потом тело несколько дней плавало в серном бассейне, пока его не обнаружил портье. Ткани выглядели соответственно: разбухшие, вздутые. Разрезы зияли так, будто тело пыталось вывернуться изнутри наружу.

— Вы меня слушаете?

— Да, слушаю, — пробормотал Хогарт. — Я в самом разгаре расследования. Пока рано говорить что-то определенное.

Он раздвинул фотографии. На одном снимке Дорнауэр лежал на спине на убогой плитке подвальной купальни. Все его тело было истерзано. Убийца не оставил нетронутым ни одного участка.

Согласно отчету судебного медика, Дорнауэра раз за разом приводили в сознание пощечинами, холодными компрессами и нашатырем. Убийца пытался что-то из него вытянуть. Метод напоминал пытку на вилле Островски.

— Господин Хогарт, вы сможете завершить расследование до вечера четверга? — настаивала Доменик.

— Да, — коротко ответил он.

— Завтра я снова с вами свяжусь.

— Да, свяжитесь.

Он положил трубку.

По спине Хогарта пробежал холодок, когда он прочитал отчет Бартольди об орудии преступления. Это был не нож. Резаные раны нанесли острыми канцелярскими ножницами.

Длина и ширина лезвия, глубина разрезов и проколов, а также угол, под которым ножницы десятки раз входили в тело Дорнауэра, совпадали с обстоятельствами убийства Островски. Судя по силе ударов, убийца был высоким и крепким.

Хогарт потрогал рану на затылке. Почти наверняка совсем недавно он столкнулся с этим человеком. Почему взломщик не убил и его? Возможно, он остался жив лишь потому, что вор нашел то, за чем пришел. Видео.

Хогарт снова взялся за материалы криминалистов. Дорнауэра, как и Островски, пытали на полиэтиленовой пленке. На месте преступления не нашли ни следов обуви, ни отпечатков пальцев, ни чужих волос, ни частиц кожи.

Медицинские заключения по образцам мочи, крови, печени, селезенки, легких и мозга еще отсутствовали. Впрочем, Хогарта интересовало только время смерти: патологоанатом установил его по переваренным остаткам пищи в желудке Дорнауэра — двадцать один час.

По мнению Бартольди, врач умер в ночь на субботу, примерно через два часа после убийства Островски.

Остальное не имело значения — за одним исключением. Как и на теле Островски, судебный медик обнаружил у Дорнауэра на бедрах проколы от двух игл. Однако они остались не от инъекции, а от дротиков.

Убийца ввел Дорнауэру высококонцентрированную дозу ботокса с помощью духовой трубки. Обычно это средство применяли при судорогах и спастичности. Оно блокировало нервные импульсы, и мышцы уже не могли сокращаться как обычно. В большой дозе ботокс действовал как паралитический яд, мгновенно обездвиживая жертву.

Согласно токсикологическому исследованию, концентрация вещества в крови Дорнауэра была такой высокой, что после попадания дротиков он уже не мог стоять. Беспомощный, он оказался полностью во власти человека с ножницами.

Именно поэтому криминальная полиция не обнаружила на месте преступления следов борьбы, а под ногтями Дорнауэра не нашла ни крови, ни пота, ни волос, ни клочков кожи.

Причиной смерти, однако, стала не сильная кровопотеря. Дорнауэр умер от паралича дыхания. Очевидно, убийца переборщил с дозой яда. Вероятно, жертва умерла даже раньше, чем он рассчитывал. После этого тело столкнули с плитки в серный бассейн.

Хогарт знал: ботокс не лежит в аптеках на полках рядом с таблетками аспирина. Обычно этот яд хранился под замком только в больницах, где имелись отделения пластической хирургии или неврологии. В высокой концентрации ботокс, скорее всего, нельзя было купить даже на черном рынке.

Чтобы раздобыть такой препарат, нужно было быть врачом… или хотя бы мануальным терапевтом вроде Курта. У Хогарта неприятно засосало под ложечкой. «Паркемед» по-прежнему не действовал, головная боль стучала сильнее прежнего.

Когда он сдвинул бумаги в сторону, ему попался список телефонных разговоров Дорнауэра за ночь убийства — тот самый, который Хогарт безуспешно пытался достать через Лизу. В пятницу днем Дорнауэр сделал всего один звонок: примарию Абелю Островски.

Хогарту и так было ясно, что оба врача знали друг друга: с какой еще стати у Островски оказалась бы видеокассета из клиники Дорнауэра? Но стоило ли из-за такой записи совершать два убийства? Или из-за одного листка бумаги?

Хогарт вытащил из кармана брюк протокол перевода, который выловил из бумажного контейнера реабилитационной клиники. Документ датировался маем 1987 года.

Речь шла о тогда еще молодом парне: после аварии на мотоцикле его перевели из хирургического отделения больницы императрицы Елизаветы в клинику Дорнауэра для последующего лечения. Протокол подписал некий доктор Альфред Фальтль. Больше на листе читать было нечего.

Хогарт уставился на подпись. При этом имени в памяти что-то шевельнулось. Эдди Зайдль, молодой больничный архивариус, рассказывал ему что-то об этом докторе Фальтле. Кажется, он был пьянчугой и никудышным травматологом.

Зато именно он придумал систему архивирования, по которой Зайдль до сих пор раскладывал документы. Метод Фальтля — прямиком из каменного века.

Возможно, Фальтль в те годы подписывал все протоколы перевода, в том числе и тот, что украли из реабилитационной клиники, — и тут Хогарт вдруг увидел связь: и Островски, и Дорнауэра интересовали определенные дела за 1988 год. Обоих запытали до смерти.

Что-то хотели скрыть, и единственная подсказка, вероятно, находилась на видеокассете, которой у Хогарта больше не было. Старый пропойца доктор Фальтль сейчас был единственным, кто мог пролить свет на это дело. Если повезет, Хогарт его найдет. И, может быть, тот даже окажется трезв.

---

Примечания переводчика:

Паркемед — лекарственный препарат, австрийское торговое название обезболивающего/противовоспалительного средства; оставлено как реалия.

Ботокс — препарат ботулотоксина; в тексте важен не косметический, а медицинский и токсикологический аспект его действия.

Больница императрицы Елизаветы — перевод названия Kaiserin-Elisabeth-Spital; австрийская городская больничная реалия.

Реабилитационная клиника — перевод Reha-Klinik, клиника восстановительного лечения.

---

 

 

Отправить