Около девяти утра венские пробки начали понемногу рассасываться. Хогарт на своей «Шкоде» поехал в центр, чтобы забрать брата у дверей его частной практики. Угловой дом с внутренним двором стоял прямо у Рудольфспарка.

Курт уже ждал перед широкой стеклянной витриной. На нем были сандалии, бермуды и расстегнутая белая рубашка. Волосатую грудь украшала цепочка с символом «инь-ян».

В отличие от большинства врачей, Курт — специалист по холистической медицине с собственной практикой — целиком оседлал эзотерическую волну. И процедурные кабинеты, и двухэтажная квартира на двух нижних этажах углового дома изнутри напоминали фрагменты буддийского храма. Хогарту же на целительные камни и фэн-шуй было глубоко плевать.

Когда Курт сел в машину, салон сразу наполнился запахом массажного масла и благовонных палочек.

— Приоделся для наших друзей из уголовки? — спросил Хогарт.

Сам он был в джинсах, пиджаке и черном поло.

— Я едва успел отменить две ближайшие записи, — фыркнул Курт. — Можешь убавить кондиционер?

Хогарт чуть прикрутил обдув. Потом положил брату на колени утренний выпуск газеты.

Пожар в территориальной больничной кассе вытеснило с первой полосы убийство примария Абеля Островски. На снимке был пожилой господин с седым венчиком волос, кустистыми бровями и густыми усами. Морщины на лбу, усмешка и живые, лукавые глаза делали Абеля Островски похожим на добродушного дедушку.

Над фотографией крупными буквами сообщалось, что в пятницу вечером вышедшего на пенсию врача зверски изувечили в собственном доме, а затем убили. Как всегда, оставалось неясным, откуда пресса берет такие сведения, но Хогарт знал: Гарек далеко не единственный в уголовной полиции, кто подрабатывает себе пару лишних евро.

Пока Хогарт ехал к западной окраине Вены, в Дёблинг, Курт рассказал ему все, что знал о своем бывшем университетском преподавателе. А знал он немногим больше, чем было написано в газете.

До выхода на пенсию восемь лет назад Островски, нейрохирург и специалист по спинному мозгу, занимал должность примария в больнице имени императрицы Елизаветы. После смерти жены от рака он удалился на свою виллу и постепенно оборвал связи с внешним миром.

Курт помнил лишь, что Островски взял на себя какую-то функцию в Австрийско-израильском обществе, благодаря чему время от времени ненадолго появлялся в местных СМИ. Вот и все. Жил человек тихо, незаметно и мухи не обидел.

Через три четверти часа они добрались до Дёблинга. Вальдорфгассе — узкая дорога, обсаженная ореховыми деревьями, — мягко поднималась вверх, уже намекая на городскую черту и начало Венского леса.

Чем выше они ехали, тем длиннее становились участки и тем крупнее — виллы. За крышами домов проступали верхушки деревьев Каленберга. На одном из поворотов перед ними открылся великолепный вид на Вену.

Кто жил здесь, тот знал толк в жизни. И примарий Островски уж точно не был человеком бедным и незначительным.

Перед последним участком на Вальдорфгассе на ветру трепетала желтая лента полицейского оцепления. Ни мигалок, ни патрульных машин; только несколько гражданских автомобилей стояли у садовой калитки.

Низкие живые изгороди за деревянным забором были такими же запущенными, как газон и цветочные клумбы. Садовнику пришлось бы немало потрудиться, чтобы привести все это в порядок. То же самое касалось и виллы Островски.

Насколько Хогарт мог разглядеть, двухэтажный дом с многочисленными эркерами, фронтонами и слуховыми окнами давно нуждался в ремонте. Вдоль боковой стены росли высокие ели; их ветви доставали до ставен и провисших водосточных желобов.

Сразу за участком начинался лес. Черные дрозды щебетали совсем близко, городской шум оставался где-то далеко.

— Романтика.

Хогарт открыл садовую калитку и перешагнул через полицейскую ленту. Они пошли по гравийной дорожке к входу.

— Ты уверен, что мы правильно поступаем? — прошептал Курт.

— Нет.

— Что?

— Молчи.

Перед открытой дверью стояли несколько полицейских. Из дома доносились потрескивание раций и искаженные голоса полицейского эфира.

Только бы уголовка еще не нашла видеокассету.

По какой-то причине Островски хотел, чтобы Курт увидел ее первым.

Один из полицейских коротко взглянул на Хогарта и тут же потянулся к рации. В этот момент Хогарт заметил, что ни дверная коробка, ни замок не повреждены. В следующую секунду из дома вышли Гарек и Айхингер.

Хогарт резко остановился.

— Черт. Вольф и Рольф.

Курт стоял у него за спиной.

— Я думал, ты знаешь следователей.

— Знаю. Но надеялся, что сегодня их здесь уже не будет. Пока эти двое на месте преступления, они оцепляют все вокруг, как зону ядерного заражения. — Хогарт бросил на брата быстрый взгляд. — В дом нам ни за что не попасть.

— И что мы теперь скажем?

— Что-нибудь придумаем, — прошипел Хогарт.

В следующий миг полицейские уже стояли перед ними.

— Рольф Гарек, Вольфганг Айхингер. Мой брат, — представил Хогарт следователей.

Айхингер, как всегда, был одет с иголочки и на этом месте преступления больше походил на прокурора, чем на следователя. Только латексные перчатки и конец галстука, заправленный в рубашку, выдавали в нем криминалиста.

Гарек по-прежнему был в той же рубашке, что и накануне. Хогарта это не удивило. Темные круги под глазами говорили о том, что он проработал всю ночь. И встретил их соответственно.

— Какого черта, Хог?

Курт вздрогнул.

— Мы… — начал Хогарт, но дальше не продвинулся.

Айхингер шагнул к нему.

— Что бы ты ни собирался нам рассказать, оставь при себе. Все это не имеет ни малейшего отношения к пожару в территориальной больничной кассе. А теперь возьми своего брата за ручку и проваливай. У нас работа.

Хогарт сглотнул. Он напрочь забыл о назначенной на девять встрече в кабинете директора страховой компании. И, как назло, уже согласился взяться за дело. Теперь ему срочно нужно было позвонить Хельмуту Расту и перенести разговор.

— Что такое? — рявкнул Айхингер. — Ты меня вообще слушаешь?

— Я тебя всегда слушаю.

Хогарт не успел ответить больше ничего: из дома выскочил полицейский.

— Семь звонков на мобильный. Номер не скрыт. Теперь у нас есть время и…

— Не сейчас! — оборвал его Гарек.

— Но это тот же номер, что и на автоответчике стационарного.

— Не сейчас!

Гарек развернулся и втолкнул полицейского обратно в дом.

— Установите, кому принадлежит номер. И когда я говорю «не сейчас», это значит…

— Чтобы я вас здесь больше не видел! — бросил Айхингер.

Он тоже повернулся к входу.

— Я знаю, кому принадлежит номер, — крикнул им вслед Хогарт.

Оба полицейских мгновенно обернулись.

— Не вздумай меня разыгрывать, Хог.

Гарек убрал со лба жирные волосы.

— Номер принадлежит одному знакомому Островски. Бывшему студенту. Теперь он работает хиропрактиком, и иногда они встречаются поболтать о старых временах. — Хогарт повернулся к брату. — Ты ведь в субботу несколько раз пытался дозвониться до Островски, потому что вы снова собирались встретиться, верно?

Курт ошарашенно смотрел на полицейских.

— Да. Пытался.

— Ваш номер телефона? — спросил Гарек.

Курт назвал номер стационарного телефона.

Гарек повернулся к молодому полицейскому. Тот коротко кивнул.

— Если я не ошибаюсь, до вечера у нас будет признание.

Айхингер медленно пошел к брату Хогарта.

Глаза Курта расширились. В зрачках вспыхнула злость. Хогарт догадывался, что брату сейчас больше всего хочется вцепиться ему в горло. Но какой смысл отрицать многочисленные звонки, которыми Курт пытался связаться с Островски? Уголовка самое позднее через два часа стояла бы у его практики, чтобы забрать его в участок.

— Увидимся сегодня вечером в шесть часов в отделе: Ландштрассе, 148а, третий этаж, кабинет 318, — заявил Айхингер. — Сейчас полицейский только запишет ваши личные данные.

— Но я… — начал Курт.

— Почему бы вам не допросить его прямо здесь и сейчас? — перебил брата Хогарт.

— Хог, с утреннего выпуска газет нас завалили сотнями телефонных наводок, и мы должны одну за другой их перелопатить. — Гарек потер глаза. — Как ты думаешь, чем мы тут занимаемся?

— Мы уже здесь. Короткий разговор — и через пятнадцать минут все закончится.

Айхингер и Гарек переглянулись.

— Давайте покончим с этим, — вздохнул Гарек.

— А ты останешься за оцеплением.

Айхингер указал на улицу.

— Понял. Подожду в машине.

Хогарт пошел по гравийной дорожке обратно к садовой калитке, пока полицейские обступали его брата. В сущности, ему было все равно, что Курт им расскажет, лишь бы занял их на четверть часа и ни словом не обмолвился о видеокассете.

Добравшись до своей «Шкоды», он нажал на брелок, заставив машину один раз пикнуть. Потом открыл водительскую дверь и тут же с шумом захлопнул ее снова.

Пригнувшись, Хогарт побежал вдоль живой изгороди у садового забора к задней стороне участка и набрал на мобильном номер Хельмута Раста, управляющего директора «Medeen & Lloyd».

Сотрудники этого страхового гиганта не оформляли обычные полисы на домашнее имущество. Они страховали ценности на миллионы: скаковых лошадей, бриллианты, ретроавтомобили, барочные полотна, товарные поезда, авиалинии и целые флотилии нефтяных танкеров.

Вдобавок компания предлагала сервисные услуги, список которых был длиннее венского справочника предприятий.

Как и следовало ожидать, номер Раста был занят. Секретарша соединила Хогарта с начальником выездной службы, с которым он познакомился еще в прошлом году, когда летал для страховой компании в Прагу из-за одного запутанного дела.

— Господин Хогарт, — поприветствовал его Кольшмид тоном чуть более дружелюбным, чем требовалось. — Мы ждем вас уже целый час.

Кольшмид, похоже, ничуть не изменился. Хогарт словно видел его перед собой: метр шестьдесят ростом, щегольской костюм, волосы обильно смазаны помадой, а на лице — циничная улыбка ростовщика, у которого только что сорвалась сделка всей жизни.

— У меня возникло кое-что, о чем я не могу говорить по телефону, — выдохнул Хогарт.

— Материальный ущерб в венской территориальной больничной кассе оценивается как минимум в семь миллионов евро. И это без учета потери данных, масштаб которой пока невозможно определить, — сказал Кольшмид.

Оправдания Хогарта его, похоже, совершенно не интересовали.

— В одном из пунктов страхового полиса прописано, что в случае пожара мы обязаны выплатить страховую сумму в течение семи дней, если только не сможем представить доказательства поджога.

Тем временем Хогарт добрался до конца участка. Здесь цивилизация заканчивалась. Узкая Вальдорфгассе серпантинами уходила через лес к вершине Каленберга.

За живой изгородью и садовым забором Хогарт видел увитую плющом заднюю сторону виллы Островски. Ночью из-за плохого уличного освещения это место тонуло в полной темноте — идеальный путь, чтобы незаметно проникнуть в дом.

Где-нибудь он тоже найдет, как перебраться через забор. Хогарт крался вдоль изгороди напрямик, через заросли.

— Время поджимает. Если вы не возьметесь за дело, нам придется нанять другого страхового детектива.

Голос Кольшмида звучал уже совсем не расслабленно. Нервов у этого типа не было вовсе.

— В этом нет необходимости, — прошептал Хогарт, переступая через корни между кустами. — Я уже начал расследование.

— А условия?

— Обычная стандартная модель для внешних консультантов, — сказал Хогарт. — Фиксированная ставка восемьсот евро в день плюс суточные и, при необходимости, надбавка за выходные. Аванс — тысяча евро. Номер моего счета у вас есть. Расходы на аренду машины и проживание, если понадобится, берет на себя страховая компания.

Кольшмид помолчал.

— Обсуждать такие вещи по телефону довольно нетрадиционно. Но от вас, конечно, другого ждать не приходится.

Комплиментом это не звучало.

Хогарт добрался до садовой калитки, соединявшей лес с участком Островски. Частный вход. Как он и предполагал, кто-то взломал дверцу силой. На металлической ручке и замке лежала белая пыль, которой уголовка пользовалась для поиска отпечатков пальцев.

Хогарт толкнул калитку ногой.

— В случае успеха мой гонорар составит две промилле от страховой суммы.

— Почему вы шепчете?

— Две промилле от страховой суммы, — повторил Хогарт.

Кольшмид вздохнул.

— Мне известно.

— Если вас это устраивает, пришлите мне договор по факсу, и я верну подписанный экземпляр.

Хогарт крался по лужайке к дому.

— Но вычеркните пункт о запрете работы на конкурентов.

Хогарт никогда не принимал договоры с такой оговоркой. Иначе он не смог бы работать сразу на несколько страховых компаний, а как фрилансер предпочитал сам выбирать заказы. То, что не имело шансов на успех, его не интересовало.

— Если бы вы уже несколько раз не работали на нас с выгодой, я бы немедленно прекратил этот разговор, — сказал Кольшмид. — Но я согласен. Если это был поджог, доказательства нужны нам самое позднее к вечеру четверга.

— Не проблема.

— Не проблема? — эхом переспросил Кольшмид. — Позволю себе напомнить: вам есть что терять. Репутацию в отрасли, если вы…

— Не проблема.

Этому конторскому жеребцу не стоило объяснять ему, как выполнять работу.

Хогарт стоял у стены дома рядом с верандой. В цветочных клумбах вокруг дома виднелись довольно грубые следы обуви. В землю были воткнуты таблички, которыми полицейские пронумеровали улики. За кустом он заметил разбитое оконное стекло.

— Положитесь на меня.

Хогарт осмотрел террасу. На стекле и дверной ручке террасной двери тоже была белая пудра. Дверь была открыта.

Он уже собирался снять ботинки, чтобы войти в дом в носках, но заметил на приставном столике возле веранды пару латексных перчаток и синие бахилы.

— Я с вами свяжусь, — прошептал он.

— Еще одно, — сказал Кольшмид, прежде чем Хогарт успел закончить разговор.

Хогарт застыл. Из дома на террасу донеслись голоса. Он прижался к стене.

— Вы будете ежедневно докладывать фрау Доменик и держать ее в курсе хода расследования. Постоянно оставайтесь на связи по мобильному: возможно, нам придется еще до четверга представить отчет территориальной больничной кассе.

— Согласен. До свидания.

Фрау Доменик могла катиться ко всем чертям. Захочет — сама с ним свяжется.

Хогарт выключил мобильный и сунул его в карман брюк. Быстро натянул бахилы прямо на обувь, надел латексные перчатки и исчез за открытой дверью внутри дома.

---

Примечания переводчика:

Примарий — австрийское медицинское звание; руководитель отделения или ведущий врач клиники.

Территориальная больничная касса — реалия австрийской системы медицинского страхования; учреждение обязательного медицинского страхования по региональному принципу.

Промилле — одна тысячная доля; две промилле от страховой суммы означают 0,2 процента.

---

 

Отправить