Для большинства венцев поход на блошиный рынок на Кеттенбрюккенгассе — всего лишь мимолётная встреча, короткое погружение в другой мир, где царят затрёпанные книги, почтовые открытки и всякий хлам. Но только не для Питера Хогарта.

Для него этот рынок был ностальгическим островком покоя. Почти каждое воскресенье он ставил здесь собственный прилавок, чтобы сбежать от профессиональной рутины. В этот день заказчики могли катиться ко всем чертям. Хогарт был по горло сыт запутанными делами о мошенничестве, которыми его заваливали городские страховые гиганты, когда их собственные ищейки переставали продвигаться вперёд.

Другие по выходным спасались йогой, прогулками или акварелью, но Хогарт лучше всего отдыхал, когда торговал автографами и киноплакатами пятидесятых или раскладывал на прилавке джазовые сорокапятки в засаленных конвертах.

Уже полгода он пытался продать доставшуюся от брата видео-коллекцию фильмов по Эдгару Уоллесу и каждую неделю снижал цену на несколько центов. Но кассеты никого не интересовали. В конце концов, дело было не в больших деньгах: на этих раритетах, которые другие называли барахлом, всё равно было не разбогатеть.

Ему нужен был контакт с такими же чудаками, проводившими свободное время в тесных проходах между сотнями прилавков, — особенно в жаркий весенний день вроде нынешнего, когда воздух над асфальтом дрожал от зноя.

Солнечные очки Хогарта были воткнуты в длинные тёмные волосы; серебристая оправа теперь уже вполне сочеталась с сединой на висках. В сандалиях, джинсах и выцветшей футболке «Jazzland» он напоминал не частного страхового детектива, а человека, который каждую свободную минуту проводит в букинистических лавках и на обменных ярмарках, слоняется по фестивалям короткометражного кино и время от времени пишет статьи о художественной жизни.

Впрочем, в настоящем искусстве он ничего не смыслил. Этот отдел находился рядом, через один ряд: там теснились вазы в стиле модерн, барочные рамы и вырезанные вручную статуи Христа. Там нередко торговались до тысячи евро, и публика, крутившаяся в том углу, выглядела соответственно.

Зато мальчишка с соломенно-белыми волосами, веснушками и шортами в заплатах к этой публике никак не подходил. Десятилетний карапуз уж точно не мог позволить себе столик бидермайер. И всё же уже несколько минут он протискивался между людьми, то и дело переводя взгляд с товара на хозяина прилавка.

Вопрос был только в том, когда именно он что-нибудь стащит. Место подходило идеально. В нескольких метрах начинался спуск в метро. Издалека доносились грохот подкатывающих вагонов, скрежет рельсов и визг тормозов. Если мальчишка успеет смешаться с пассажирами, никто его не поймает.

Хогарт посмотрел в сторону станции. По лестнице как раз поднимались двое мужчин, которых он знал слишком хорошо. Они шагали прямо к его прилавку. Высокий, худощавый, в костюме, выглядел лощёным хлыщом; второй, пониже, в не глаженой рубашке, — человеком, от которого недавно ушла жена.

Оба были примерно одного с Хогартом возраста, чуть за сорок, и оба вписывались в атмосферу блошиного рынка ничуть не лучше мальчишки. Любой, кто хоть немного умел наблюдать за людьми, заметил бы: их интересуют не вещи на столах, а лица вокруг. Их взгляды перескакивали от одних глаз к другим, словно они кого-то искали, — и Хогарт уже догадывался, кого именно.

Он невольно втянул голову в плечи. В тот же миг белобрысая макушка мальчишки промелькнула мимо его прилавка, и все видеокассеты с грохотом посыпались на землю. Пробегая, сорванец ухитрился-таки схватить один из фильмов по Эдгару Уоллесу.

Удирая, паршивец запихнул кассету под футболку. Он стрелой понёсся сквозь толпу; люди шарахались в стороны, будто между рядами мчался бешеный терьер. На секунду Хогарт задумался, не броситься ли следом.

Может, ему даже стоило оставить прилавок, а когда он вернётся, сообщник мальчишки, чего доброго, уже подчистит весь стол. Хогарт глубоко вдохнул. Да пропади оно пропадом. Всё равно он никогда бы этот фильм не продал.

Хогарт вытянул шею, чтобы проследить, как мальчишка исчезнет в подземном переходе метро, но до этого дело не дошло. Малец налетел на тех двоих, которые, в отличие от остальных, не посторонились. Не успел он опомниться, как один схватил его за ухо и ударил по лицу.

Они грубо потащили мальчишку между рядами обратно к прилавку Хогарта: небритый держал его за ухо, а хлыщ отвешивал подзатыльники. Малый завопил как резаный, и первые прохожие начали возмущаться. Вообще-то на венской автобусной остановке можно было вырвать у бабушки сумочку, и никто из стоящих рядом пальцем бы не шевельнул; но стоило ребёнку громко завизжать — и венцев задевало за живое.

Когда хлыщ швырнул мальчишку спиной к прилавку Хогарта, вопль достиг высшей ноты. Оборвался он лишь тогда, когда мужчина вытащил из кармана пиджака служебный жетон и сунул ему под нос. Хогарту не нужно было смотреть. Под бляхой значилось: инспектор Вольфганг Айхингер.

— Привет, Хог. Как жизнь?

Мужчина убрал удостоверение уголовной полиции обратно.

— До сих пор было неплохо, — ответил Хогарт.

Айхингер улыбнулся — безупречно обаятельно, как всегда. Во всяком случае, другим Хогарт его никогда не видел. На службе и в частной жизни он неизменно носил элегантный костюм и серебряный «Rolex» на запястье — подарок жены, которая, как и он, работала в Министерстве внутренних дел.

Если когда-нибудь дела у Айхингера в уголовной полиции пойдут совсем плохо — а порой всё выглядело именно так, — он всё ещё сможет попробовать себя моделью мужского белья. Загорелые черты лица были так же безупречны, как его костюм, а с идеально уложенными, залитыми гелем чёрными волосами он казался мечтой любой тёщи. Только тёщи понятия не имели, что творится у этого человека в голове.

Айхингер коротко взглянул на напарника. Гарек был из другой среды и выглядел соответственно: холодный, озлобленный, небритый, с непокорными каштановыми волосами, зачёсанными назад мокрой щёткой.

Стоило узнать, что оба служат в уголовной полиции, и можно было решить, будто перед тобой великолепная пара «хороший коп — плохой коп». Но первое впечатление обманывало. Как это часто бывает, на самом деле всё было ровно наоборот.

— Кража, нападение и сопротивление представителям власти… Для твоего возраста впечатляет.

Айхингер посмотрел на часы, хотя мог бы и не утруждаться: из центра города доносился звон полуденных колоколов.

— Тебе разве не в школе надо быть?

— Сегодня воскресенье, — сказал Хогарт.

Мальчишка молча смотрел в землю.

Гарек оттянул ворот грязноватой рубашки. Жара явно его доканывала.

— Мы сообщим твоей матери. Ей выпишут протокол за ненадлежащее исполнение родительских обязанностей, вызовут в суд и влепят штраф. Рапорт уйдёт в службу по делам молодёжи, а те заявятся домой с проверкой. У твоего папаши наверняка уже есть пара судимостей, а?

Хогарт застонал. Он понимал, что эти двое просто крепко морочат мальчишке голову. Во-первых, они работали в отделе убийств, а во-вторых, при такой жаре им наверняка не хотелось тащить пацана в участок, чтобы там выяснять его личные данные: судя по виду, никакого удостоверения при себе у него точно не было.

Хогарт обошёл прилавок и положил мальчишке руку на плечо.

— Ронни, если фильм тебе больше не нужен, я заберу его обратно, а ты подумаешь, что ещё купить отцу. Договорились?

Ещё до того как мальчишка поднял глаза, Хогарт вытащил у него из-под футболки видеокассету и положил на стол к остальным. «Стукач» всё равно был не для десятилетних. Затем Хогарт достал из бумажника купюру в пять евро и протянул мальчишке. Тот взял её ошеломлённо.

— Приходи в следующее воскресенье.

Повторять мальцу не пришлось. Он поспешно протиснулся между сотрудниками уголовной полиции.

Айхингер проводил его взглядом.

— Твой прилавок, должно быть, приносит бешеные бабки, если ты раздаёшь евро тем, кто тебя обкрадывает.

Хогарт начал поднимать и расставлять видеокассеты.

— Чего, видимо, нельзя сказать о вас, раз вас бросают на малолетних воришек.

— Ты…

— Как дела? — спросил Гарек, не дав Айхингеру ответить.

— Не жалуюсь. Завтра встречаюсь с Хельмутом Растом.

Коммерческий советник Раст, директор правления и управляющий директор «Medeen & Lloyd», был хорошим другом отца Хогарта. Время от времени Хогарт работал на эту страховую компанию.

— Пожар в территориальной больничной кассе?

Хогарт кивнул.

— Хотят, чтобы я взялся за дело. Надеются, что это был поджог.

— Чушь.

Гарек вытер пот со лба.

— Кому вздумалось бы поджигать больничную кассу? Тому, кому рецептурные сборы показались слишком высокими? Наши ребята из отдела по расследованию пожаров уже всё осмотрели. Протекающая газовая труба в подвале — и бабах!

Он пожал плечами.

— Знаю. Но именно потому, что уголовная полиция ничего не нашла, они и хотят, чтобы я взглянул.

— И такой эксперт, как ты, конечно, умнее ребят из пожарного отдела.

Голос Айхингера звучал ядовито.

Хогарт ничего не ответил. В этом не было нужды. Айхингер и сам не хуже него знал: Хогарт уже не раз раскрывал дела, которые уголовная полиция списывала в архив нераскрытыми.

— Зачем вы здесь?

— Смена закончилась. Вообще-то мы домой шли.

Гарек огляделся.

— Можешь оказать мне услугу?

— Что мне на этот раз продать? Абажур твоей бабушки?

Гарек вытащил из заднего кармана толстую пачку старых открыток: чёрно-белые виды Вены тридцатых годов.

— Они чего-нибудь стоят?

Хогарт покачал головой, даже не пролистав стопку.

— Десять, пятнадцать евро самое большее. Если вообще.

— За каждую?

— За все, — ответил Хогарт.

Наверняка Гарек прихватил эти открытки с места преступления — скажем, из шатающегося ящика комода в старой квартире пенсионерки, которую зарезал собственный сын, или чего-нибудь в этом роде. Дело они, конечно, раскрыли, а открыток никто не хватится.

Хогарт положил открытки к остальным.

— Не хотите полную видеоколлекцию Эдгара Уоллеса? Клаус Кински, Блэки, Эдди Арент?

Айхингер, стоявший в стороне так, будто не имел к происходящему никакого отношения, только теперь снова посмотрел на них.

— Нет, спасибо. Я бы эту древность даже по телевизору смотреть не стал, будь я на четыре недели прикован к постели в гипсе.

— Ты ничего не понимаешь.

Хогарт провёл ладонью по видеокассетам.

— Вот это были настоящие фильмы — когда картинка дрожит, а звук царапает. На этих кристально-чётких DVD виден каждый пиксель. Это уже не фильмы, а компьютерные программы.

— Как скажешь.

Айхингер пренебрежительно махнул рукой над столом.

— Я бы весь этот хлам продал через E-Bay: «Купить сейчас» — и готово. Через неделю ничего бы не осталось.

— E-Bay, — презрительно фыркнул Хогарт.

За исключением мобильника, который он всегда носил с собой, он прекрасно мог обойтись без всего этого цифрового безумия.

Айхингер окинул взглядом прилавок Хогарта.

— Разумеется, это работает только если у человека есть компьютер.

Тут у него зазвонил телефон. Он быстро выудил его из кармана пиджака. Наверняка последняя новинка от Nokia — с инфракрасным портом и как минимум двумя гигабайтами памяти. Можно накачать тонны всякой дряни. И идеально подходит к его вылизанному облику.

Лицо Гарека помрачнело, пока он слушал разговор. Наконец Айхингер отключился.

— Шеф, — коротко сказал он. — У нас семьдесят пятая. Пенсионер. Домработница нашла его час назад.

— Дерьмо, у нас смена закончилась! — проворчал Гарек.

— Шефу это скажи!

Айхингер двинулся с места. Гарек последовал за ним.

— Знаешь, как нам попасть на Вальдорфгассе?

В следующую секунду они уже были вне пределов слышимости.

Хогарт знал, что означает «семьдесят пятая», — и снова жертвой оказался пенсионер.

Скоро Гарек опять объявится на рынке с пакетом марок или старыми художественными альбомами, которых никто не хватится. По сути, всё это было сбытом краденого: Гареку нужны были деньги, Айхингер смотрел в сторону, а Хогарт продавал добычу на блошином рынке.

Сказать «нет» он не мог себе позволить. Рука руку моет — как говорится. К тому же без сведений Гарека из отдела убийств некоторые дела, за которые Хогарт брался как независимый страховой детектив, попросту не удавалось распутать.

Тот, кто проработал в уголовной полиции столько же, сколько Гарек, мог добраться до любой информации. Вопрос был только в цене. С честью или служебной верностью работа Гарека давно уже не имела ничего общего. Его мотивация лежала на поверхности: надёжное место. Если он не допустит серьёзного проступка, до конца карьеры его не уволят.

Насколько Хогарт знал, с Айхингером всё обстояло иначе. Прежде чем перейти в уголовную полицию, тот четыре года ездил в патруле на радио-машине. За это время командир подразделения несколько раз неофициально выговаривал ему за то, что Айхингер выписывал штрафов за неправильную парковку вдвое больше, чем коллеги по участку, и тем самым слишком наглядно показывал: остальные работают спустя рукава.

Но это была только половина правды — и далеко не единственная причина, по которой сослуживцы Айхингера недолюбливали. Из штрафных квитанций и протоколов за нарушение времени закрытия магазинов он не отсеивал тех, кто регулярно подкидывал что-нибудь в кофейную кассу участка.

Довольно скоро Айхингер понял: рыба гниёт с головы. Гарек же, напротив, твёрдо держался другого принципа: кто много работает, тот много ошибается, а тех, кто ошибается, не повышают.

Впрочем, то, что Гарек, несмотря на возраст, как и Айхингер, всё ещё оставался инспектором отделения, объяснялось совсем иной причиной, которую Хогарт понимал слишком хорошо. В конце концов, он знал обоих больше пятнадцати лет.

Впервые он встретил их в «Фельзенкеллере» в Брунн-ам-Гебирге, на частном стрельбище, когда оформлял разрешение на оружие. Тогда в уголовной полиции табельным пистолетом ещё служил старый «Walther PP» калибра 7,65 мм. Теперь полицейские носили «Glock 17» в кобуре для быстрого выхватывания.

Хогарт по-прежнему регулярно встречал там обоих — Гарека чаще, Айхингера время от времени, — хотя сам ездил в «Фельзенкеллер» главным образом затем, чтобы поддерживать связи в кругах уголовной полиции.

В последнее время, правда, он появлялся на стрельбище всё реже. В его работе оружие по-настоящему не требовалось, и до сих пор ему ни разу не приходилось стрелять в человека… если не считать прошлого года, когда он оказался в Праге из-за одного страхового дела.

После того случая пистолет всегда лежал в бардачке его машины, но Хогарт к нему не прикасался. Ему расхотелось стрелять в «Фельзенкеллере» — даже по картонным фигурам.

Когда солнце ушло за крыши, площадь вокруг Хогарта начала пустеть. Прилавки один за другим разбирали; Хогарт тоже стал укладывать пластинки и автографы в коробки.

Где-то под горой прозрачных обложек зазвонил мобильник. Курт.

Как и каждое воскресенье вечером, брат не мог не потрепать ему нервы. Хогарт ответил на звонок.

— Нет, твои фильмы я всё ещё не продал — кроме одного, но покупатель потом сдал его обра…

— Дело не в этом! — перебил Курт.

Голос у него звучал не так расслабленно, как обычно. По воскресеньям Курт, хиропрактик, пациентов не принимал: этот день он неизменно оставлял для семьи. Правда, с Сабиной у него сейчас всё шло не слишком гладко, но обычно настроение Курту это ничуть не портило.

— Что случилось?

— Можешь оказать мне услугу? — спросил Курт.

Хогарт со стоном опустился на ящик. Похоже, он чемпион мира по оказанию услуг.

— Выкладывай, — проворчал он.

Курт рассказал, что в пятницу доктор Абель Островски оставил ему сообщение на автоответчике. Нейрохирург был преподавателем Курта в университете и бывшим заведующим отделением в больнице, где Курт после окончания учёбы работал врачом-стажёром.

— А где ты, кстати, был в пятницу вечером? — перебил его Хогарт. — Я пытался до тебя дозвониться.

— Сабина с Татьяной была у нашей матери. Я был у пациентки. Но ты послушай наконец! — прошипел Курт. — С тех пор как Островски позвонил, я пытаюсь с ним связаться. Он не отвечает ни на мобильный, ни на домашний. Вчера вечером я ездил к нему на виллу, но его не было.

— Значит, не так уж это было важно, — заключил Хогарт.

— Сообщение на автоответчике звучало совсем иначе. Он сказал, что никому не доверяет. И уж тем более полиции или властям. Ему нужно поговорить с кем-то нейтральным, с человеком, который ни при каких обстоятельствах не может быть замешан в заговоре.

Хогарт посерьёзнел.

— И почему он позвонил именно тебе?

— Я как-то упоминал при нём, что ты работаешь страховым детективом. — Курт заметно занервничал. — Островски сказал, что спрятал у себя в доме видеокассету, и я должен непременно её найти.

— Почему он не отправил тебе кассету посылкой?

— Не знаю. Голос у него был какой-то загнанный.

— И что мне делать? — спросил Хогарт. — Наколдовать тебе его у телефона?

— Ты мог бы съездить к нему и проверить, всё ли в порядке, — предложил Курт.

— Ты же уже ездил.

— Да. Вчера.

Хогарт посмотрел на часы, потом — на наполовину заполненные картонные коробки.

— Через час. Где он живёт?

— Там, в Дёблинге. На Вальдорфгассе.

Хогарт поднялся. В Дёблинге вилла стояла на вилле.

— Ты сказал, он был твоим наставником в университете. Он уже на пенсии? Домработница у него есть?

— Наверняка. А почему ты спрашиваешь?

Хогарт подумал о «семьдесят пятой».

— Его домработница обнаружила тело сегодня около одиннадцати утра.

— Ты услышал это в новостях? Он ведь был ещё не настолько стар и болен.

— Его убили, — поправил Хогарт.

На другом конце линии воцарилась тишина.

— О, — наконец сказал Курт. — Тогда с видеокассетой всё ясно.

— Почему?

— Потому что её наверняка уже нет в доме.

— Смотря где он её спрятал, — сказал Хогарт.

— То есть ты всё равно хочешь туда поехать?

Хогарт задумался.

— Сейчас там полно сотрудников уголовной полиции, судмедэкспертов и криминалистов… Лучше поедем вместе завтра утром.

— Мы? — в голосе Курта не было ни малейшего восторга. — И что это даст?

— Я знаю следователей, которые ведут дело.

— Тогда всё в порядке.

Хогарт подумал об Айхингере.

— Я бы на твоём месте не был так уверен.

---

Примечания переводчика:

«Семьдесят пятая» — полицейская отсылка к § 75 австрийского Уголовного кодекса: убийство.

Walther PP — модель пистолета; PP расшифровывается как Polizeipistole, «полицейский пистолет».

Glock 17 — австрийский самозарядный пистолет, современное табельное оружие полиции.

«Фельзенкеллер» — название частного стрельбища; буквально с немецкого — «скальный погреб».

Брунн-ам-Гебирге — населённый пункт рядом с Веной.

Дёблинг — престижный район Вены, известный виллами и обеспеченной публикой.

Вальдорфгассе — название улицы; Gasse по-немецки «переулок», «улица».

---

 

Отправить