После завтрака Ивона договорилась о встрече со своим страховым представителем: предстояло уладить последние вопросы, связанные с пожаром в её доме. Хогарт тем временем заглянул в мужской бутик неподалёку от гавани и принялся искать на полках бельё и подходящие рубашки.

Покупка, которую он оплатил кредитной картой, давно назрела. Он рассчитывал на короткую поездку и никак не предполагал, что задержится в Праге на целую неделю. Заодно он выбрал водолазку: отвратительная погода и не думала налаживаться и с каждым днём всё сильнее выматывала его.

В каюте на лодке он переоделся и между делом коротко созвонился с Кольшмидом, чтобы держать его в курсе продвижения дела. Затем у Карлова моста пересёк реку, прошёл через Старый город мимо отеля «Ventana», где ещё несколько дней назад жил, и добрался до бывшего еврейского гетто.

В этом запутанном квартале с тесными улочками и серыми фасадами домов одна за другой тянулись десятки бутиков, ювелирных лавок и магазинчиков со всякой рухлядью. Но из-за моросящего дождя покупателей почти не было.

Хогарт зашёл в несколько букинистических лавок, где был единственным посетителем, порылся в ящиках, набитых дневниками, пластинками, старыми открытками и пыльными художественными альбомами, но не нашёл ничего, что могло бы его заинтересовать.

Ради одного-единственного сингла пятидесятых с автографом уже стоило бы приехать в Прагу, однако предложенное старьё оказалось совершенно неинтересным — во всяком случае, для него. Вещи были либо слишком старыми, либо слишком новыми.

Когда внезапно хлынул дождь, Хогарт укрылся под навесом книжного магазина. Улица в одно мгновение опустела, будто её вымели. Только мальчишка на дребезжащем старом велосипеде марки «Ваффенрад» подпрыгивал по булыжной мостовой; крыло лязгало, и ехал он одной рукой. Другой он держал над головой газету.

Хогарт проводил его взглядом, потом вошёл в лавку, где пахло трубочным табаком и старыми книгами. Он купил немецкоязычное руководство для начинающих шахматистов и вскоре уже читал его в кофейне. Мелкий дождь скоро стих, но ветер по-прежнему метался по переулкам.

В полдень он встретился с Ивоной у еврейского кладбища. По одному её лицу стало ясно: разговор со страховым типом прошёл скверно.

Всё это страховое дело и без того изматывало её, как она призналась, а назначенный эксперт — педантичный идиот — ставил под сомнение каждую позицию в описи имущества и пытался занизить остаточную стоимость. Даже аванс от страховой оказался таким мизерным, что на него можно было купить разве что несколько платьев и косметику.

— Разумеется, я взбесилась до невозможности и пригрозила вынести дело в прессу, — рассказывала она. — И что вы думаете… внезапно мне пообещали компенсацию за аренду на полгода: ведь мне придётся где-то жить, пока я не найду новую квартиру. А что я пока обитаю на лодке у Йиржи, страховой знать вовсе не обязательно. Что это вы, кстати, читаете?

Хогарт показал ей обложку.

— «Шахматы для начинающих»? — Ивона покачала головой. — Зачем? Забудьте. Мы сейчас встречаемся с одной из величайших шахматных легенд страны!

Пока они шли к кассовой будке рядом с коваными воротами кладбища, Ивона продолжала:

— Веселы — эксцентрик. Международный шахматный дебют у него состоялся в конце пятидесятых: в двадцать три года он победил Людека Пахмана на пражском турнире. Позже несколько раз становился чемпионом Чехословакии. В середине семидесятых получил звание гроссмейстера, а против Бобби Фишера сыграл так: две победы, два поражения и четыре ничьи.

— Вы всё это запомнили?

— Невелик труд. — Ивона закатила глаза. — Он рассказывает об этом почти каждый раз, когда мы видимся.

За кассой сидел молодой человек с кривой шеей и деформированным плечом. Он уже собрался оторвать от рулона два входных билета, но Ивона коротко переговорила с ним, и их впустили бесплатно. Хогарт всё же просунул мужчине в щель купюру.

— Почему вы всё время так делаете? — шёпотом спросила Ивона.

— Всё время? К тому же это едва ли больше чаевых.

— Тысяча крон — это, по-вашему, чаевые? — Ивона отворила решётку.

Сначала им пришлось пройти под аркой синагоги. В стенной нише возвышалась статуя рабби Лёва — тёмной тенью она нависала над всеми, кто входил на кладбище. Вид легендарного создателя Голема заставил Хогарта поёжиться.

Насколько он знал о еврейской мистике, этот философ, посвящённый в тайны каббалы, много сотен лет назад создал из глины искусственного человека — гомункула, жуткое создание, в котором Хогарт не находил ничего привлекательного.

По ту сторону арки простиралось кладбище гетто, которое с прошлого посещения запомнилось Хогарту куда более просторным. Сегодня оно казалось маленьким и неприметным.

Вся территория была окружена синагогами, такими же древними на вид, как и сами надгробия. Поскольку расширять кладбище было нельзя, на протяжении веков поверх старых могил просто насыпали новую землю. В некоторых местах один над другим лежало до двенадцати слоёв, отчего и возник этот причудливый холмистый ландшафт, густо покрытый тысячами надгробий.

В тени деревьев мраморные плиты походили на книги из рухнувшей библиотеки: одни ещё наполовину торчали наружу, другие почти полностью ушли в землю. Многие со временем повалились, выломались из почвы, как гнилые пни, оставив впадины, где переплетались дикие корни.

Хогарт последовал за Ивоной по гравийным дорожкам, ограждённым канатами. Увидев на надгробиях надписи — частью немецкие, частью на иврите, — он почувствовал себя чужаком в мире тех, кто давным-давно умер.

К тому же ему чудилось, будто он ощущает магию этого места: ветер проносился над холмами и поднимал листву, заставляя её кружиться над могилами, точно столбы.

Ивона указала на место упокоения рабби Лёва, самый большой мавзолей в центре кладбища.

— Вон там Веселы с женой, — сказала она. — Только не пугайтесь Эугении. Она не такая кусачая, как выглядит.

Веселы был высоким, но на вид хрупким мужчиной лет семидесяти, в сером стёганом пальто. На затылке у него сидела плоская круглая шапочка. Он беседовал с маленькой круглой женщиной рядом.

Хогарт не мог сказать, кусачий у неё вид или нет: лицо скрывала дамская шляпка с чёрной вуалью. Во всяком случае, своим чёрным пальто она лишь сгущала меланхолию этого места.

В этот миг Веселы наклонился к основанию мавзолея, чтобы вложить сложенный листок в щель между камнями, — пожелания, обращённые к рабби.

Хогарт предчувствовал: склонить этого человека к сотрудничеству будет непросто.

— Веселы коммунист? — спросил он.

Ивона схватила его за руку.

— Вы с ума сошли? Совсем наоборот! За поведение, критическое по отношению к режиму, во время Пражской весны, в августе шестьдесят девятого, его посадили на полтора года. Хотя он входил в пятнадцать лучших шахматистов мира, турниры с его участием бойкотировали советские игроки. Прошло двадцать лет, прежде чем в Чехии его реабилитировали. И если не хотите его оскорбить, уберите эту брошюрку: он сам написал несколько книг о шахматах.

По одной из гравийных дорожек они приблизились к паре. Хогарт спрятал руководство в карман пальто.

— Ему семьдесят два, — шепнула Ивона, прежде чем они подошли к Веселы. — Говорите громко… Шалом, Иеронимус!

Старик медленно повернул голову. При виде Ивоны его водянистые глаза засветились.

— Шалом, дорогая моя, — сказал он по-немецки, но с идишским акцентом.

Он выпрямился, сердечно обнял её и поцеловал в щёку.

— Павел говорил, что сегодня мы встретимся с вами здесь. Это ваш друг?

Веселы окинул Хогарта взглядом. Вдруг его кустистые брови сошлись в одну густую линию.

— Здесь мало места, — произнёс он. — И всё же уже тысячу лет мёртвые одного народа теснятся здесь.

Веселы сунул руку в карман пальто и протянул Хогарту шапочку, такую же, как была на нём самом.

— Наденьте эту кипу, мой друг.

Хогарт пристроил шапочку на затылке.

Веселы удовлетворённо улыбнулся.

— Пройдёмся немного. Это ненадолго.

Кивком он велел жене подождать, а сам отошёл вместе с Ивоной и Хогартом.

Когда они проходили мимо надгробия, исписанного свастиками из баллончика, Веселы отвернулся.

— Нам никогда не дадут покоя. Даже здесь, в самом сердце еврейского гетто.

Хогарт удивлённо взглянул на него, и старик это заметил.

— Вас удивляет, что я произношу слово «гетто», — сказал Веселы. — Не ожидал.

— В Венеции шестнадцатого века евреям выделили новый район для проживания, который назывался Getto, — выделили насильно, если быть точным. С тех пор это слово и употребляется в таком смысле. Что у вас с плечом?

— Я… — Хогарт осёкся.

Сегодня он обошёлся без перевязи для руки, и наблюдательность этого человека удивила его ещё сильнее.

— Во время поджога дома Ивоны в меня стреляли.

— Ох, в каком же мире мы живём? — Веселы покачал головой. — Вы спасли девушку?

— Хотел бы я так сказать, но всё было наоборот, — признался Хогарт.

— Это мейдл что надо! — Веселы подмигнул Ивоне, которая шла следом, улыбаясь.

— Какую музыку вы слушаете? — спросил Веселы.

— Вы серьёзно спрашиваете?

— Разумеется. Ну же!

— Дюк Эллингтон, Мадди Уотерс, Джон Ли Хукер… — начал перечислять Хогарт, но тут же умолк, увидев мученическое выражение на лице собеседника.

— Прошу вас! Пощадите меня, — взмолился Веселы. — Когда я говорю «музыка», я имею в виду музыку. Я говорю о классике, молодой человек! Не докучайте мне этим новомодным грохотом. Я хочу знать только одно: вы скорее на стороне Вагнера и Бетховена или вам ближе Моцарт и Вивальди?

Джон Ли Хукер — «новомодный»?

Но Хогарт не хотел зря раздражать старика.

— «Влтава» Сметаны — прекрасная вещь, — наконец произнёс он.

Больше ему ничего в голову не пришло.

— Молодой человек… — Веселы положил руку Хогарту на плечо. — Лжёте вы не слишком хорошо, но, думаю, не всё в вас окончательно пропало. Сын сказал мне, что вы хотели со мной поговорить. Итак, чем могу помочь?

Похоже, лёд между ними был сломан: Веселы слушал внимательно, когда Хогарт начал рассказывать об их расследовании. Впрочем, о серии убийств пришлось говорить недолго.

Как печатник и наборщик на пенсии — так Веселы называл себя сам, — он каждое утро ходил в кофейню и там внимательно читал дневную прессу, где уже несколько месяцев почти в каждом выпуске писали об этих преступлениях.

Лишь когда Хогарт упомянул загадочные места обнаружения тел, чёрные и белые платки, пары букв, вырезанные на трупах, и очевидную связь с шахматами, Веселы насторожился.

— Двое убийц хотят передать некое послание. Если мы выясним, в чём оно состоит, то станем на шаг ближе к их поимке, — закончил Хогарт.

— Ах, значит, убийц двое?

Тут в разговор вступила Ивона.

— Полиция пока держит эту информацию в тайне. Мы считаем, что оба преступника играют друг против друга и при этом воплощают взятие вражеских фигур буквально.

По тому, как Ивона произнесла это объяснение, Хогарт понял: сама она не до конца убеждена в этой теории. И чем дольше он излагал Веселы свою мысль о закодированных шахматных рядах и ходах, тем глупее она казалась ему самому.

Веселы ни разу не перебил Хогарта и, слушая, шёл всё медленнее, пока наконец не остановился, чтобы набить трубку. Выпустив первое облако табачного дыма, он возразил:

— Почему вашим двум убийцам вздумалось использовать именно немецкие сокращения?

Тот же вопрос уже задавала ему Ивона.

— Если бы я это знал, меня бы здесь не было, — признался он.

Веселы кивнул.

— Понимаю. Кроме того, BA и DA звучат не слишком профессионально. Правильные сокращения фигур выглядят иначе. С другой стороны, у шахмат в Праге давняя традиция. В кафе «Радецкий» Кафка, Брод и Верфель когда-то встречались не только для того, чтобы пить кофе или читать стихи, но и чтобы играть в шахматы.

Он затянулся трубкой, от которой тянулся сладковатый мятный запах.

— Если в лице этих убийц мы действительно имеем дело с шахматистами, поймать их будет нелегко.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, шахматы учат логике, фантазии, самодисциплине и решимости. Тот, кто в совершенстве владеет игрой, привык не совершать ошибок. Понимаете, к чему я клоню? Шахматы тренируют не только мышление, но и изобретательность. Ведь всюду, где мы пользуемся разумом, нам необходим разработанный метод достижения цели… Это не моё, это Лейбниц.

Веселы посмотрел на дымящуюся трубку в своей руке, затем перевёл взгляд на Хогарта.

— Я, конечно, не Лейбниц. Так чем я могу вам помочь?

Ивона протянула ему составленный ими список взятых фигур:

 

чёрная пешка на D5

белая пешка на D5

чёрная пешка на E5

белый конь на E5

чёрная ладья на A8

чёрная пешка на A6

белая пешка на G2

чёрный ферзь на F3

 

Веселы недолго изучал список и вернул его.

— Можете оставить эти ходы себе, — сказала Ивона.

Веселы отмахнулся.

— Не нужно, дорогая моя. К тому же это вовсе не ходы, а только поля, на которых были взяты фигуры. Есть ещё какие-нибудь зацепки?

Ивона покачала головой.

— Что ж, к сожалению, возможные ходы из этого не вывести. Если вы, конечно, на это рассчитывали.

Хогарт занервничал.

— То есть следующий ход вы предугадать не можете? А ведь тогда мы бы знали…

— Именно это я и имею в виду.

— Но разве нельзя…?

— Можно! Нельзя! — Веселы пожал плечами. — Я прекрасно понимаю: речь идёт о человеческих жизнях. Но вы требуете от меня невозможного. Нам неизвестно, как выглядит расстановка фигур на этой стадии партии. Мы не знаем, сколько ходов уже сделано и, главное, каких именно. У нас есть только перечень восьми взятых фигур. Он совершенно бесполезен и ровным счётом ничего не говорит.

— Но он должен что-то говорить!

— А вот и нет. — Веселы попыхтел трубкой. — Мы знаем лишь, что партия уже вышла из дебюта, что оба противника, по всей видимости, равны по силе и что взятие чёрного ферзя могло стать решающим поворотом. Могло! Но мы не знаем, был ли ферзь пожертвован из тактических соображений или потерян по невнимательности.

Хогарт ошеломлённо смотрел на Веселы. Оставалось надеяться, что старик не выжил из ума и понимает, о чём говорит.

Если Хогарт не хотел, чтобы разговор закончился ничем, нужно было срочно за что-то зацепиться — пробудить интерес Веселы, его любопытство, охотничий азарт. Иначе вся шахматная теория рассыпалась в прах.

— Допустим, оба убийцы каким-то образом общаются, чтобы сообщать друг другу ходы, — сказал Хогарт. — Возможно, они даже не знакомы и передают ходы через зашифрованные газетные объявления. Или существуют другие способы…

Веселы решительно покачал головой.

— Вы слишком усложняете, мой друг. Кто сказал вам, что убийцам вообще нужно договариваться?

Хогарт удивлённо взглянул на него.

— А как же иначе они…

— Да бросьте, это совершенно ни к чему! — перебил его Веселы. — Вы сами сказали: убийцы хотят своим спектаклем выразить некое послание. Что может подойти лучше, чем разыграть всем известную партию и оставить нам в качестве подсказок её ключевые точки?

— Вы хотите сказать, они воспроизводят историческую шахматную партию?

— Именно. Тогда ходы известны каждому из противников, и партию можно разыгрывать шаг за шагом, не вступая друг с другом в контакт.

Ивона кивнула, словно в этой мысли было что-то здравое.

— Но какую партию?

— Вот в этом, дорогая моя, и вопрос. Однако выяснить можно. Павел мог бы найти подходящую партию.

— Как быстро можно раздобыть эту информацию? — спросил Хогарт.

Веселы покачал головой.

— За несколько недель. Возможно, только через месяц.

У Хогарта потемнело в глазах.

— У нас есть самое большее до послезавтра. Всё указывает на то, что следующую жертву похитят не позднее субботнего вечера.

— Ой-ей, вы требуете невозможного. — Веселы переложил мундштук трубки из одного угла рта в другой. — Вы вообще представляете, сколько партий было сыграно за всю историю шахмат во всём мире? — пробормотал он. — По сравнению с этим пресловутая иголка в стоге сена — детская забава. Мы ищем атомную частицу в стоге сена, который непрерывно растёт уже несколько столетий.

— Разве нет какой-нибудь базы данных, где всё это хранится?

— Конечно, есть, молодой человек. Без них мы были бы совершенно беспомощны. Но их не две и не три, а сотни. В этом-то и беда. В одной только Америке есть ChessBase USA, BolBase со всеми партиями, когда-либо сыгранными в Боливии, ArgBase со всеми аргентинскими партиями начиная с 1801 года, BrasilBase, где собрано больше тридцати тысяч партий… Я понятия не имею, с чего нам начинать поиски.

— Сосредоточимся на европейских партиях, — предложил Хогарт.

— У каждой страны своя национальная база, но далеко не в каждой поиск устроен так хорошо, чтобы по одним только взятым фигурам сразу получить результат. Чтобы добраться до информации по отдельным странам, пришлось бы скачивать из интернета все партии подряд, а это легко выльется в несколько гигабайт данных. Так с чего начнём — с ItalBase или BritBase? С DanBase, GreekBase, Irish Chess Archive или Finnish Chess Game Database?

Хогарт с отчаянием посмотрел на Веселы. Старик умел осложнить человеку жизнь.

— Начнём с немецких и восточноевропейских партий, — сказал он.

— Даже тогда всё будет непросто. PolBase уходит назад до 1918 года, RusBase — ещё дальше, а немецкая ChessBase Online — крупнейшая коммерческая шахматная база данных в мире, — вздохнул Веселы. — Насколько далеко назад нам идти?

Хогарт не понял вопроса.

— Попробую объяснить. В ChessLab, например, онлайн выложено более двух миллионов шахматных партий — с 1485 по 2006 год.

Только теперь Хогарт осознал масштаб поисков. Они не знали ни где, ни когда была сыграна эта партия.

— Вы могли бы просмотреть все партии начиная с Первой мировой войны? — спросил он.

— Разумеется, я постараюсь вам помочь. — Веселы указал на листок в руке Ивоны. — Но сразу скажу: при таком разбросе найти нужную партию почти безнадёжно. Вероятность того, что существует несколько разных партий с такой последовательностью взятий, не слишком велика, но и вероятность найти ту самую — ничуть не выше. Вы сказали, у нас время до послезавтра.

Веселы покачал головой.

— Это немного. Но у меня есть друзья в шахматном клубе. Мы, конечно, уже пожилые господа, память у нас слаба, а некоторые из нас с современными компьютерными запросами не в ладах, зато могли бы помочь наши сыновья и внуки. Павел знает большинство из них.

Внезапно Веселы взглянул на наручные часы.

— Правда, почти все они работают. Начать мы сможем только сегодня вечером. К тому же поиск придётся развернуть широко: распределить задачу между несколькими людьми, чтобы прочесать все подходящие базы данных.

— Не хочу вас обидеть… — Хогарт не сразу нашёл нужные слова. — Но если вы привлечёте к поискам нескольких человек, выбирайте осторожно. Возможно, кто-то из тех, кого вы знаете хуже, и есть один из убийц.

— Вы хотите сказать…?

— Я сказал: возможно.

Веселы побледнел.

— Об этом я не подумал. Да, это, конечно, усложняет дело.

С лица Ивоны тоже внезапно схлынула краска. Будто Хогарт подсказал ей нелепую, но пугающую мысль, она вдруг огляделась — с тем же напряжённым выражением, что и несколько дней назад, когда они стояли у закусочной за Пражским Градом и им казалось, будто за ними наблюдают.

Что за безумная мысль!

Теперь это чувство передалось и Хогарту. Он стал всматриваться между рядами деревьев. Возможно, один из двух убийц наблюдал за ними прямо сейчас. Если он узнал в Веселы шахматного гроссмейстера и если они действительно вышли на верный след, убийца поймёт, как много им уже удалось выяснить.

— Что-то не так? — спросил Веселы.

Хогарт бросил на Ивону многозначительный взгляд. Она ответила тем же.

— Не волнуйтесь, всё в порядке.

Ивона повернулась к Веселы.

— Мы не хотим задерживать вас дольше необходимого.

Веселы кивнул. Он обернулся и помахал жене, всё ещё ожидавшей его у гробницы создателя Голема.

— Она не любит, когда я надолго оставляю её одну, — прошептал он им, а затем громко позвал: — Эугения, мы идём домой!

— Но, Хиери, гости! — запричитала она.

— У нас есть дела поважнее. Идём!

Хогарт снял кипу, чтобы вернуть её Веселы.

— Считайте её подарком, мой друг, — отказался тот. Он пожал Хогарту руку. — И пожелайте нам удачи в поисках.

Поцеловав Ивону на прощание в щёку, он поспешил с женой к выходу.

— Замечательный человек, — сказал Хогарт.

— И гений.

— Надеюсь. — Хогарт смотрел вслед Веселы, исчезнувшему с Эугенией за воротами. — Вы говорили, что несколько раз проводили расследования для его жены. О чём шла речь?

— Это было много лет назад. Она попросила меня проследить за мужем, когда он ходил в шахматный клуб. Так мы и познакомились. Она думала, что он ей изменяет.

— И что?

— Да бросьте! Он верен, как комнатная собачка. Пусть по нему и не скажешь, но этот человек за жену умер бы.

Напротив еврейской ратуши находился «Мойше» — маленькая пивная с обедами. Порции там были воробьиные, цены — кусачие, зато атмосфера захватывала дух: здание стояло с шестнадцатого века, а мебель выглядела так, будто была той самой, исторической, подлинной.

Хогарт гадал, отчего деревянный пол стал таким чёрным: от пролитого пива, прокуренного воздуха, недостатка солнечного света или просто от старости. И решил, что от всего сразу.

Во всяком случае, в заведении царили приглушённая тишина и мутный полумрак. Чтобы хоть что-то видеть, им пришлось сесть у одного из крошечных окон. Стена была такой толстой, что в оконной нише спокойно можно было поставить поднос.

Когда официант подошел к ним и попытался сунуть Хогарту в руки два меню, Ивона отмахнулась.

— Только не меню с туристическими ценами, — сказала она по-чешски.

Официант с моржовыми усами слегка поклонился и достал из передника куда более тонкую карточку.

Но прежде чем Хогарт успел в неё заглянуть, Ивона уговорила его взять салат с кускусом на двоих. Пока официант медленно удалялся, дисплей её мобильного начал мигать — анахронизмом, которому в этом мире будто не было места.

— Извините, пожалуйста, это сын.

Ивона приняла звонок, отвернулась и заговорила по-чешски. Её голос мгновенно стал мягким, заботливым.

Её сын, — эхом отозвалось у Хогарта.

Ему почему-то трудно было представить Ивону — частного детектива с Walther PPK, женщину, которая занималась дзюдо, пила «Бейлис» и лично знала Владимира Греко, — в роли матери. Но теперь, глядя на неё сбоку, на её улыбку и гордый блеск в глазах, он спрашивал себя: с какой стати у неё не может быть сына?

Невольно он услышал, что она рассказывает о пожаре, но подслушивать казалось вторжением в её личное пространство. В конце концов он уставился в окно, стараясь больше не прислушиваться.

Сквозь грязноватое стекло виднелась барочная башня старой ратуши. Часы с позолоченными цифрами пробили час, хотя стрелки показывали одиннадцать. Хогарт озадаченно рассматривал витиеватый циферблат, пока не понял, что тот зеркальный. Стрелки двигались назад, и от этого казалось, будто время обращается вспять.

— Вы, значит, гой, верно? — спросил официант с моржовыми усами, наклоняясь к Хогарту, чтобы поставить напитки.

Прежде чем Хогарт успел ответить, официант кивнул на чёрную шапочку, лежавшую рядом с ним на столе.

— Красивая кипа.

Официант указал через окно на часы ратуши.

— Единственная еврейская ратуша за пределами Израиля. На иврите читают справа налево, — объяснил он. — Приятного аппетита.

И медленно потопал обратно на кухню.

В этот момент Ивона закончила разговор.

— Ох, господи, — простонала она.

— Я не знал, что у вас есть сын.

— Потому что я вам о нём ещё ничего не рассказывала. Я стараюсь держать Матея подальше от своей работы. Ему двадцать один, он учится в техническом университете. Мальчик ужасно умный и когда-нибудь добьётся куда большего, чем я. Уже сейчас параллельно с учёбой работает программистом.

В её голосе звучала материнская гордость — и лёгкая печаль.

— Он разве не живёт с вами?

— Это сложная история. Его отец не хочет, чтобы Матей общался с Ондреем, Йиржи и всей этой швалью, как он выражается. Мол, для мальчика это неподходящая компания, бла-бла-бла… У вас есть сигарета?

Хогарт протянул ей пачку.

— Хотя он не так уж и неправ. Я тоже не хочу, чтобы Матей рос на улице. После развода он жил у отца, но уже год снимает с подругой маленькую квартиру на окраине промышленной зоны у аэропорта.

Она рассеянно уставилась в пустоту.

— Всё в порядке? — спросил он.

— Вообще-то нет.

Она щёлкнула зажигалкой и прикурила.

— Я не хотела рассказывать Матею, что мой дом сгорел, — сказала она в облако дыма. — Но рано или поздно он всё равно должен был узнать. Он волнуется и хочет меня видеть. Только будет лучше, если мы встретимся уже после того, как всё это закончится.

Она набрала номер на мобильном.

— Надо держать Новачека в курсе, — коротко объяснила она.

Во время разговора с сотрудником уголовной полиции, которому она сообщила, что они, возможно, нашли решение буквенного кода, Ивона затушила сигарету. Ещё минуту она только слушала, потом отключилась.

— Ну и ну, злой он как чёрт. Бесится, подлец, что мы не оставляем это дело в покое. — Ивона вздохнула. — Я его понимаю… Мы вроде бы снимаем с него часть работы, но всё не так просто. Если Морак узнает, что Новачек сливает нам информацию, ему конец. Поэтому Новачеку приходится выдавать все наши находки за собственные идеи.

— Вы рассказали ему о встрече с Веселы?

— Я что, с ума сошла? Если Новачек узнает, что мы втягиваем в это посторонних, он нас засадит не моргнув глазом.

— Что он собирается делать дальше?

— Как только у него освободится человек, он перевернёт вверх дном все шахматные клубы и проверит всех зарегистрированных в Праге шахматистов — по крайней мере, он мне это обещал. Правда, понятия не имею, успеет ли он до субботнего вечера.

— Важны ещё и онлайн-шахматисты, — добавил Хогарт.

— Я ему это предложила, но без шансов. Для такого ему нужно разрешение прокурора.

Хогарт смотрел, как официант в привычном черепашьем темпе движется к ним.

— Веселы со своим клубом гениев роется в базах данных, уголовная полиция прочёсывает шахматные клубы. Остаётся надеяться, что они не помешают друг другу.

— Не накликайте беду.

Официант поставил между ними большую чугунную сковороду. Её содержимое выглядело так, будто в ней пережарили остатки за прошлую неделю.

— Что будем делать тем временем? — спросил Хогарт.

— Например, есть? — предложила Ивона. — Давайте, пробуйте.

Хотя салат из фасоли, помидоров и кускуса выглядел странновато, Хогарту пришлось признать: на вкус он был вовсе не плох.

Когда они опустошили сковороду, Хогарт вернулся к вопросу, который Ивона задала ему несколько дней назад и который с тех пор не выходил у него из головы. Теперь ему казалось, что он наконец знает единственно возможный ответ.

— Вы сказали, что в моей теории — будто один из двух убийц хочет убрать вас с дороги — есть огромная логическая ошибка. Вы всё ещё так считаете?

— Что эти психопаты прослушивали мою гостиную и подожгли мой дом? Нет, я по-прежнему в это не верю. Возможно, жучок в вазу подложил Новачек, а выстрел был предупреждением Ондрею. Есть достаточно людей, которые хотели бы забрать его бизнес.

— Чушь! — вырвалось у Хогарта.

— Тогда почему меня не усыпили хлороформом, не похитили, не обезглавили и не завернули в чёрную ткань, как остальных женщин? — горячо возразила Ивона.

Может, это ещё случится.

Хогарт уставился в пустую сковороду. Уже несколько дней он спрашивал себя, почему один из убийц при покушении на Ивону не оставил свой обычный почерк. Ответ мог быть только один: это было бы слишком очевидно. Поэтому он изменил схему, чтобы его не связали с нападением.

Хогарт откашлялся.

— Ни доктор Зайиц не станет кричать на весь мир, что нанял вас вмешиваться в текущее расследование, ни Новачек — ведь он передал вам материалы дела из-под полы. Даже Греко не сказал об этом сыну, когда поручил ему составить список анаграмм. Факт остаётся фактом: о том, что вы работаете над этим делом, знает лишь горстка людей. И один из них — наш серийный убийца.

Ивона уставилась на него.

— Это абсурд. Потому что тогда выходит, что убийца связан с Греко, Зайицем или Новачеком.

На её лице появилось задумчивое выражение. Вдруг плечи напряглись. Она посмотрела на Хогарта.

— С Греко и Новачеком вы уже познакомились. Как насчёт того, чтобы нанести визит доктору Зайицу?

— Именно это я и собирался предложить. Нам всё равно нужно сосредоточиться на первой жертве.

Хогарт попросил у официанта счёт. Прежде чем тот успел подойти к столу, Хогарт наклонился к Ивоне.

— Доктор Зайиц ведь работает в немецком посольстве, — пробормотал он. — Возможно, именно поэтому убийцы используют сокращения от немецких слов.

---

 

Отправить