Уже смеркалось, когда Хогарт оставил машину у Карлова моста. Уличные фонари разливали желтый отсвет по влажной от тумана брусчатке. Вечер выдался заметно холоднее вчерашнего — почти морозный.

Подняв воротник пальто, Хогарт направился к мосту. С каменной балюстрады другие мосты ниже по течению Влтавы казались круглыми арками, горбато поднимающимися из воды. Плавучие отели у берега наполовину терялись в тумане и дрейфовали по водной глади, словно блуждающие огни.

В боковых рукавах Влтавы тоже покачивались огоньки: очевидно, ночные прогулочные лодки, билеты на которые продавали в многочисленных деревянных будках перед мостами.

Насколько Хогарт успел понять Ивону — женщину самостоятельную, эмансипированную, — букет цветов вряд ли произвел бы на нее впечатление. Хороший коньяк она оценила бы скорее. Поэтому он купил бутылку Château la Montanage и двух маленьких плюшевых панд.

Перейдя Влтаву, он на другой стороне Карлова моста спустился по мраморной лестнице. Поднимавшаяся от воды пелена тумана почти наглухо окутывала полуостров Кампа.

Этот клочок земли между рекой и Чертовкой, как назывался естественный боковой рукав Влтавы, был всего лишь узким, обособленным городским уголком, окруженным водой, старыми жилыми домами и корявыми деревьями.

Чем дальше Хогарт шел по дорожке, тем холоднее и темнее становилось вокруг. Изогнутые ветви кое-где свисали в воду и в свете редких фонарей отбрасывали длинные тени на протоку. Мостики, шириной не больше пешеходной тропы, вели на другой берег. Из-под темных мостовых арок местами выступали носы гребных лодок.

Днем полуостров, должно быть, был очаровательным местом, которое не зря называли пражской Венецией. Но ночью он выглядел мрачно и неприветливо. Хогарта сопровождали лишь гулкое плесканье лопастного колеса и эхо собственных шагов.

Впрочем, слышал он и еще кое-что: чужие шаги — медленные, шаркающие, будто кто-то волочил за собой хромую ногу. И вдруг Хогарт понял, что именно его тревожило: с той минуты, как он ступил на полуостров, у него не проходило чувство, что за ним наблюдают.

Он остановился, чтобы прикурить. На другом берегу Чертовки брел какой-то потрепанный юнец. Рваная пуховая куртка поверх серого свитера, капюшон низко натянут на лицо.

Когда парень, прихрамывая, вышел из тени деревьев в свет фонаря, Хогарт заметил блеск очков в стальной оправе. Похоже, этот тип все-таки не был опустившимся бродягой. Возможно, люди Греко уже сели ему на хвост. А может, его трюк с визиткой начал приносить первые плоды.

Хогарт медленно пошел дальше и докуривал сигарету, когда мнимый бродяга нырнул под арку ворот и исчез во внутреннем дворе.

Как вообще можно жить в таком месте?

Хогарт уже решил было, что стал жертвой дурной шутки Ивоны Маркович, когда в конце ряда домов из темноты действительно проступил дом на сваях. Прямо перед ним тротуар обрывался. Как Ивона и описывала, через воду тянулись деревянные мостки, огибавшие дом.

Жилищу из просмоленных досок наверняка было лет пятьдесят, а то и шестьдесят. Под карнизом грубо, кое-как тянулся электрический провод. Из трубы поднимался дым, в окнах горел свет. Сам Хогарт ни за что в жизни не забрел бы в этот закоулок города.

Когда он ступил на скрипучие мостки, входная дверь открылась. На пороге появился крепкий высокий мужчина с бородкой и наголо выбритой головой. На нем было распахнутое тяжелое кожаное пальто, под ним — майка в рубчик. Через плечо перекинута спортивная сумка.

Великан был лет на десять с лишним моложе Хогарта. По фигуре сразу угадывалось: каждый день он проводит по несколько часов в тренажерном зале. А по взгляду Хогарт понял другое: этот человек вырос на улице.

Здоровяк обнял Ивону и поцеловал ее в щеку. Потом прошел мимо Хогарта, не удостоив его ни единым взглядом.

От мужчины пахло эвкалиптом — запах совершенно не вязался с этим типом, который удалялся тяжелой поступью в кожаных сапогах, звякая металлическими подковками.

Ивона стояла, прислонившись к дверному косяку. На ней были серые спортивные штаны и черная водолазка; волосы собраны в хвост. Она высунула нос наружу.

— Пока погода еще держится, но в ближайшие дни все переменится. По радио обещают дождь и холод. — Она улыбнулась. — Не думала, что вы найдете дорогу.

— Я слишком рано? — Ничего умнее ему в голову не пришло.

— Глупости. Заходите.

Хогарт вошел в дом. Внутри доски были такими же темными, но толстый ковер и несколько ламп с широкими абажурами в цветочек создавали теплую, домашнюю атмосферу. К тому же пахло деревом и еловыми шишками.

— У вас не курят? — спросил он.

— Не курят.

В прихожей он снял пальто и по привычке выложил из карманов пиджака на столик пачку сигарет, зажигалку и ключи от машины. На полке за вешалкой Хогарт увидел мобильник Ивоны, футляр с удостоверением и наплечную кобуру, в которой лежал Walther PPK. Рядом — магазин на шесть патронов девятимиллиметрового калибра.

С такими патронами он когда-то тренировался на частном стрельбище во Фельзенкеллере, к югу от Вены. При виде оружия Хогарт ничем себя не выдал и прошел дальше, на кухню.

Там помещались только высокий шкаф и кухонный блок с плитой; из-за двух массивных потолочных балок комната казалась совсем тесной. Все было немного сумрачно. Оконная занавеска наполовину задернута, рабочая поверхность под ней заставлена мисками и разделочными досками.

В кастрюле варились макароны. Хогарт заметил открытую банку томатного соуса. Значит, будут спагетти — приятное разнообразие. Через низкий дверной проем он заглянул в гостиную: в шведской печи горел открытый огонь. Дрова потрескивали, и теперь он понял, откуда пахло еловыми шишками и сухими ветками.

— У вас здесь красиво. — Он поставил бутылку на кухонную тумбу, а панд усадил на банку с вареньем. — С наилучшими пожеланиями из Вены.

— Большое спасибо. Château la Montanage. Неплохо.

Хогарт отодвинул край занавески. Всмотрелся в противоположный берег протоки, туда, где в тени деревьев темнела арка ворот. От бродяги не осталось и следа.

— Почему вы живете именно здесь?

— Вы имеете в виду — потому что тут так уединенно? — Ивона рылась в ящике в поисках приборов. — Я люблю тишину и близость воды. Вы только что познакомились с Ондреем. У него настоящий плавучий дом в старом влтавском порту.

— Вы живете отдельно от своего друга?

Ивона усмехнулась.

— Ондрей — мой брат.

Хогарт вспомнил совет громилы Владимира Греко. Кроме того, у нее есть братец — с ним лучше не связываться. Так что держись подальше.

Пока Ивона помешивала в кастрюле деревянной ложкой, он достал из витрины бокалы и тарелки.

— Лук, чеснок и пармезан любите? — спросила она.

— Побольше.

— Мужчина в моем вкусе.

Она потянулась к полке со специями и на мгновение поморщилась.

— Вы ранены?

— Пустяки. — Она повела плечом. — Ондрей держит додзё неподалеку отсюда. По выходным оно закрыто, но каждое воскресенье днем он меня там тренирует. Сегодня была его любимая программа: удержания и броски. Наверное, я слишком жестко шлепнулась на татами. Правильно падать с перекатом всегда было моим слабым местом.

Пока Ивона рассказывала о дзюдо и о брате, размеренно помешивая в кастрюле, Хогарт молча смотрел на нее. Эта женщина удивляла его все больше. На вилле Греко она была элегантной дамой, а теперь стояла перед ним в спортивных штанах, варила спагетти, владела Walther PPK и занималась единоборствами.

Теперь он понял и то, почему от ее брата советовали держаться подальше. При двенадцати годах практики и втором дане по дзюдо Ондрей мог одним простым приемом обездвижить противника.

Чуть позже они перенесли коньяк и тарелки со спагетти в гостиную. Ивоне сначала пришлось убрать со стола журналы, свитера и пустые пакеты из-под напитков. Все это она сложила стопкой на переполненную корзину для белья рядом со шведской печью.

Среди десятков диванных подушек, папок и скоросшивателей Хогарт нашел свободное место на диване. Вокруг лежало множество вещей, которым в гостиной вообще было не место. Но с тех пор как Ева съехала, в его собственной квартире царил не меньший беспорядок, так что шокировать его было уже нечем.

К тому же по работе он где только не бывал — порой в домах, хозяева которых выставляли напоказ совершенно очевидный свинарник: уже несколько недель они валялись в постели в шейном воротнике, изображая травму от хлыстового удара, чтобы стрясти деньги со страховой.

По радио звучал скрипичный концерт, время от времени прерываемый комментариями на чешском; они ели при свете торшера и отблесках огня в печи.

— Ваш бывший начальник был из Вены? — спросил Хогарт.

— Мы познакомились в Праге. Я тогда работала на прежнем месте, а ему понадобились сведения о некоторых клиентах.

— Звучит опасно.

— Ничуть. — Она улыбнулась. — Эрих торговал сельскохозяйственной техникой — от мотокос до тракторов. У него был филиал в Вене и второй, к востоку от Праги. Оттуда он ездил в основном в Восточную Германию, Польшу и Словакию, выполнял заказы. Моя тогдашняя работа шла не особенно хорошо, ему понадобилась переводчица, и он меня нанял. Сначала я переводила инструкции к газонокосилкам — ужасная скука. Потом писала договоры, занималась поставками, взяла на себя закупки и в конце концов стала человеком на все случаи. Так я много ездила и попала в Австрию. Было всегда приятно проводить весну в Вене: парки, музеи, памятники. Но вдруг дела пошли уже не так, как прежде. Несколько крупных клиентов объявили себя банкротами и потянули Эриха за собой. Он застрелился из дробовика. — Она запнулась. — После этого я вернулась на прежнюю работу.

У Хогарта пересохло в горле.

— Мне очень жаль.

— С тех пор прошло уже пять лет. Все нормально.

— Маркович — хорватская фамилия, верно? — спросил он.

— Верно. Мой, наш… отец был из Истрии, из Пореча, а мать у нас чешка. Романтическая курортная любовь.

Ивона попыталась улыбнуться, но Хогарт заметил: что-то было не так. При упоминании отца у нее появилось такое выражение лица, столько в нем было горечи, что лучше было не продолжать этот разговор.

— Может быть, этим и объясняется, почему мы с Ондреем так любим быть у воды. — Она пальцами выудила из тарелки две особенно длинные спагетти. Рука у нее дрожала. — Там, кстати, стоят фотографии Эриха и Ондрея. Они никогда особенно друг друга не любили — наверное, потому что жили в разных мирах.

Что бы ни случилось с ее отцом, Хогарт понял: Ивона уводит разговор в сторону. Впрочем, его это все равно не касалось.

На комоде, сплошь заставленном рамками, он увидел снимок Ивоны и ее начальника на фоне гигантского комбайна. Эрих был выше ее на голову: долговязый, с большим носом, в роговых очках и с огромным ртом. Чем-то он напоминал карикатуру на Артура Миллера, но от этого казался только симпатичнее.

Неудивительно, что Ондрей его терпеть не мог. Наверное, он вообще любил только самого себя. На другой фотографии Ивона стояла обнявшись с братом на лодочном причале; за ними виднелись парусные мачты. Рядом, на мотороллере, сидел коротышка в берете и огромных круглых очках — очевидно, друг Ондрея: на них были одинаковые футболки. We kick your ass! (Мы надерём тебе задницу)

Ну конечно. От такого типа, как Ондрей, другого и ждать не приходилось.

Еще на нескольких фотографиях были привлекательный мужчина с черными волосами, стриженными ежиком, юнец лет двадцати и красивая пожилая женщина, похожая на Ивону как две капли воды, — вероятно, ее мать. Снимка кого-нибудь, кто мог бы быть отцом Ивоны, в этой галерее, похоже, не было.

Под последней фотографией лежал коричневый конверт, который Ивона получила от Греко.

Хогарт откашлялся.

— Это будет бестактно, если я спрошу, были ли вы с Эрихом?..

— Что? — Она громко рассмеялась и прикрыла рот ладонью. — Парой? Да бросьте. Лучшего начальника я и пожелать себе не могла, но как партнер — нет. Ужас. Он был абсолютным флегматиком, к тому же в голове у него были одни машины. У вас есть жена и дети?

— При такой работе это невозможно, — уклонился Хогарт. — Но у моего брата есть семья.

Он рассказал о Курте и его дочери Татьяне, упомянул их совместные вечера перед телевизором и свою слабость к старым черно-белым фильмам. Сколько он себя помнил, его завораживали работы Билли Уайлдера, Фрэнка Капры и Сидни Люмета.

Он рассказал Ивоне, что собирался поступать в киношколу, но из-за связей Хельмута Раста со страховой отраслью все сложилось иначе. Мальчик должен получить приличную профессию, — постановил его отец.

Пока брат изучал медицину, чтобы впоследствии стать хиропрактиком, Хогарт заработал первые деньги клерком, оформляя простые страховые полисы. Потом работал агентом, затем страховым детективом, занимался липовыми заявлениями о возмещении ущерба и наконец стал частным сыщиком, специализирующимся на взломах и кражах.

Большую часть денег он вкладывал в свою коллекцию грампластинок с подлинными автографами Дюка Эллингтона, Томми Дорси, Бадди Джонсона и Пи Ви Ханта. Наверное, в глазах у него снова появилось то самое сияние — как всегда, когда он думал о потрескивающем звуке долгоиграющей пластинки в миг, когда сапфировая игла касается звуковой дорожки.

Еще и поэтому по выходным он часто часами пропадал на блошиных рынках, ярмарках автографов, в букинистических лавках или на фестивалях ностальгии — болтал с единомышленниками, охотился за подписанными киноплакатами. Без соответствующих интернет-форумов он прекрасно мог обойтись.

Ивона посмотрела на него с интересом.

— С автографами? Чьими?

— Глории Свенсон, Бетт Дейвис или Орсона Уэллса. Знаю, глупо тратить кучу денег на этот хлам: всё равно он стоит на полках в гостиной или лежит по коробкам. Но я не могу не собирать такие вещи. В них есть кусочек прошлого…

— …в котором вам хотелось бы жить?

— Возможно. Свободные воскресенья я обычно провожу за собственным прилавком на блошином рынке, чтобы…

— Вы что делаете?

— Продаю старые вещи друзей и знакомых.

— Какие вещи?

— Да всякие. Пластинки, фотографии, иллюстрированные альбомы, бульварные романчики, открытки, журналы, старые видеокассеты.

— И вам это нравится?

— На блошином рынке встречаются самые разные чокнутые типы. Будто выходишь из здешнего времени и ныряешь в чужой мир.

Ивона усмехнулась.

— Вы романтик и мечтатель. Совсем не похоже на детектива, который должен мыслить логически и аналитически.

Он пожал плечами.

— Может, это просто противовес работе.

— Люди, которых я знаю, ходят боксировать или таскают железо… Впрочем, вы и правда немного не такой, как другие знакомые мне мужчины. Но, похоже, всё равно нормальный.

— О, большое спасибо!

— Нет, я серьёзно! — Она улыбнулась. — Вы мне ещё на вилле Греко показались интересным. Дело в вашем взгляде — в том, как вы рассматриваете людей.

Она вдруг посерьёзнела.

— Послушайте, вам не стоит связываться с Греко. Вы ему не ровня.

— Иначе он заставит меня исчезнуть?

— Ему это ни к чему. У него есть другие способы сделать так, чтобы вы сами добровольно убрались из города.

Может быть, когда-то Греко и сумел бы его запугать и выгнать. Раньше — когда Хогарт был ещё неопытным детективом и работал над первыми делами. Но теперь он слишком давно был в этом ремесле.

— Вы пригласили меня, чтобы сказать это?

— Если честно, я за вас беспокоюсь. Когда я увидела, как Димитрий вас избивает, мне показалось, вы уже не подниметесь. Он выглядит безобидно, но может быть чертовски неприятным. Даже Греко не всегда держит его под контролем. Я не знаю, каким делом вы занимаетесь, но, что бы это ни было, вам лучше передать его полиции и держаться от Греко подальше.

Легко сказать. Даже Сендлинг не смог заявить об этом деле в криминальную полицию.

Хогарт посмотрел через открытую дверь на кухню, где плюшевые панды сидели обнявшись на банке с вареньем. В словах Ивоны и впрямь слышалось что-то похожее на жалость.

Вдруг он усмехнулся сам себе.

Хогарт, ты идиот. Конечно, она пригласила тебя на ужин не из-за твоего интересного взгляда и не из-за твоей неотразимой внешности.

Наверняка она могла получить любого, кого захочет. Возможно, даже Греко.

— Почему вы смеётесь?

— Пытаюсь понять, чем вы зарабатываете на жизнь. Для сотрудницы службы пробации, которая привыкла спасать другим шеи, вы, во всяком случае, слишком хороши собой.

Она громко рассмеялась.

— О, спасибо, вы льстец. Но сотрудница службы пробации? С чего вы взяли? Я работаю частным детективом.

Хогарт лишился дара речи.

Конечно. Он вспомнил сведения о клиентах для Эриха, удостоверение и Walther PPK в прихожей.

— И в качестве частного детектива вы поддерживаете связь с боссом преступного мира?

— Я познакомилась с Владимиром Греко через брата, в пивной «Кучера». Это было, наверное, лет пятнадцать назад. Пропала девушка, я работала над этим делом, а Греко достал мне документы, которые криминальная полиция не хотела давать. Рука руку моет — так мы и остались на связи. Тогда Греко ещё не был тем, кем стал сейчас.

Она помолчала и продолжила:

— Теперь никто не приезжает в Прагу так, чтобы Греко об этом не узнал. Здесь живёт около шестидесяти тысяч официально зарегистрированных иностранцев, но больше ста тысяч находятся в городе нелегально. Большинство — рабочие с Востока без документов. На них вешают почти все преступления; по крайней мере, чешское правительство подаёт это именно так, чтобы «Пруван» мог действовать жёстко. Это спецподразделение, собранное из разных полицейских служб.

Ивона говорила спокойно, но в голосе её слышалась усталость человека, который слишком хорошо знает эту сторону города.

— Уже несколько лет они регулярно проводят операции против нелегальных мигрантов, организованной преступности, воровства и уголовщины. Кроме того, занимаются поддельными видами на жительство и паспортами — одним из источников дохода Греко. На него серьёзно давят. Но он замешан и в других сферах: букмекерские конторы, лотереи, игровые автоматы.

— А ваш брат какое имеет отношение к Греко?

— Ондрей ставит игровые автоматы в заведениях. Не «одноруких бандитов», как в казино, а автогонки. Они с Йиржи живут на выручку. В этом смысле они, конечно, конкуренты Греко, но он это терпит и даёт им работать. Время от времени они помогают ему выбивать арендную плату.

Мужчина с комплекцией Ондрея и вторым даном по дзюдо — идеальная машина для выбивания денег, подумал Хогарт.

— Почему вы хотите добраться до Греко? — спросила Ивона.

— Пропала моя коллега из одной венской страховой компании. Она расследовала историю с сожжёнными картинами в Национальной галерее…

Он машинально протянул ей визитку с номером мобильного. Ивона мельком взглянула на неё и убрала в карман спортивных брюк.

— Знаете Бернардигассе? — спросил он.

— Там бордель. Но Греко не имеет отношения к проституции.

— Вы мне поможете?

Она со смехом отмахнулась.

— Нет, спасибо. У меня самой дел хватает.

— Над чем вы сейчас работаете?

В эту минуту ему было куда интереснее узнать больше об этой женщине, чем рассказывать о собственном деле.

— Это долгая история.

Она села по-турецки и стянула свитер. Под ним была облегающая майка в рубчик без рукавов, подчёркивавшая фигуру. Руки у неё были загорелые, сплошь в веснушках.

Хогарт заметил тонкие светлые волоски на предплечьях; некоторые поднялись дыбом, когда Ивону на миг пробрал озноб. Он подложил под локоть несколько подушек и устроился на диване поудобнее.

— До сих пор мне попадались только простые дела: взлом, кража, подделка, вымогательство, похищение, — начала она. — Но дело, которым я занимаюсь сейчас, — крепкий орешек.

Хогарт не упустил, как она бросила взгляд на комод, где лежал коричневый конверт. Возможно, Греко снова добыл для неё документы.

— Восемь месяцев назад исчезла Гана Зайицова, жена референта по социальным вопросам посольства Германии в Праге. Женщина из богатой семьи, мать двух сыновей. Побег из брака исключался, похищение тоже: требования выкупа не было. Она числилась пропавшей, криминальная полиция разводила руками.

Ивона говорила всё тише, будто снова погружалась в материалы дела.

— Утром первого февраля мусорщики нашли в переулке Старого города, неподалёку от берега Влтавы, женский труп. Убийца завернул его в чёрное бархатное полотно.

Ивона подняла с пола папку, перелистала прозрачные файлы и наконец вынула большой чёрно-белый снимок. Хогарт сразу понял, как именно была сделана эта фотография. Время от времени он работал с Рольфом Гареком из венской криминальной полиции.

Масштабная линейка обозначала размеры; у стены дома стояли таблички с номерами; вокруг тела была проведена меловая линия, а за ней виднелась дорожка для следователей, отмеченная криминалистами. В руках у Хогарта была типичная фотография с места преступления.

— У тела нет головы и кистей рук, — сказал он.

— И до сих пор их не нашли. Несколько месяцев полиции удавалось скрывать эту информацию от прессы, чтобы отсеивать ложные признания. Настоящего звонка так и не было.

— Как это фото попало к вам?

— Я знаю кое-кого в отделе убийств.

Хогарт кивнул. Он понял. Рука руку моет.

— И кто нанял вас раскрыть убийство?

— Хотя так обычно не делают, меня нанял доктор Зайиц, муж убитой. Я занимаюсь этим делом четыре месяца, но все следы ведут в никуда. Даже группа Яна Морака, куда входят лучшие следователи, до сих пор ничего не добилась.

Ивона вздохнула.

— Как мне что-то раскрыть, если даже криминальная полиция ничего не находит? Я просто трачу деньги доктора Зайица. Вам это наверняка знакомо по собственным заказам. Иногда идёшь по верному следу, иногда упираешься в тупик.

Она пожала плечами.

— Во всяком случае, доктор Зайиц готов оплачивать ещё один месяц. Возможно, в убийствах появится новая зацепка.

Невольно она кивнула в сторону комода, где лежал коричневый конверт.

— В убийствах? — спросил Хогарт.

Ивона кивнула.

— На трупе Ганы Зайицовой всё не закончилось. Убийца наносит удар раз в месяц. Газеты называют его Убийцей с бархатным полотном, потому что он накрывает жертв чёрной тканью.

Она поднялась из позы по-турецки и открыла верхнее отделение шкафа. Там лежала бельевая верёвка. Ивона протянула её через всю комнату и закрепила на крюке в противоположной стене.

На верёвке висели восемь чёрно-белых снимков обезглавленных тел без кистей рук. Фотографии покачивались на шнуре, словно мрачные сувениры из кунсткамеры.

В тот же миг скрипнули деревянные доски мостков, огибавших дом на сваях. Хогарт посмотрел в окно.

— В это время года дерево всегда скрипит, — успокоила его Ивона.

Она указала на первые снимки.

— Когда нашли второй и третий труп, криминальная полиция сначала подумала о войне банд, о разборках в преступном мире. Но от Ондрея я знала, что Греко, Чижек, Полашек и все остальные в то время вели себя тихо. К тому же жертвы не укладывались ни в какую схему. Это были пенсионер и проститутка.

— Почему доктор Зайиц нанял именно вас?

Она отмахнулась.

— Это долгая история. Расскажу как-нибудь в другой раз. Хотите бокал Château la Montanage?

— Всегда!

Хогарт потянулся за коньяком.

Вдруг оконное стекло разлетелось вдребезги. Ивона вздрогнула, а Хогарт вскочил с дивана. У его ног разбилась бутылка. В воздух ударил резкий запах бензина.

В ту же секунду ковер занялся. Пламя взметнулось почти в человеческий рост, лизнуло стол и диван. Мгновением позже горели уже обивка, подушки и все газеты.

Ивона показала на кухню.

— Под раковиной огнетушитель! — крикнула она.

Хогарт бросился на кухню. За его спиной разлетелось стекло второго окна. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять: на полу гостиной только что разбились новые бутылки с горящими тряпками.

Больше всего ему хотелось схватить с полки оружие Ивоны и выскочить наружу, но об этом не могло быть и речи. Он торопливо выволок из шкафа тяжёлый огнетушитель и сорвал пломбу.

Когда он вернулся в гостиную, жар перехватил горло. За считаные секунды дыма стало столько, что из глаз брызнули слёзы. Гостиная превратилась в сплошное море огня.

Ивона лихорадочно выдвигала ящики и сгребала письма и документы. Этот пожар уже было не потушить. Шторы, ковер, деревянная мебель и потолочные балки полыхали вовсю.

Нужно было как можно скорее вывести Ивону из дома, иначе она свалится от отравления дымом. Он побежал в прихожую, сорвал с вешалки пальто и ринулся обратно в гостиную.

— Идёмте!

— Нет!

Он не стал раздумывать: набросил пальто Ивоне на плечи и оттащил её от комода. Рукава его пиджака уже подпалило, ткань дымилась, пахло палёными волосами.

Ивона судорожно сжимала в руках стопку документов.

— Папку! — крикнула она.

— Взял.

Хогарт зажал под мышкой канцелярскую папку с комода, схватил Ивону и повёл её сквозь пламя в прихожую, где огонь ещё бушевал не так сильно. Но в следующий миг она попыталась вернуться.

— Будьте благоразумны! — заорал он.

Увидев полыхающий ад, из которого они только что выбрались, она замерла.

Хогарт распахнул входную дверь. Ему навстречу ударила волна жара. Горели даже мостки.

— Наружу! Вы первая! — рявкнул он.

Но Ивона нерешительно застыла в прихожей. Её взгляд метался по сторонам.

— Где огнетушитель?

— Забудьте о нём! — перекрикивая треск пламени, закричал Хогарт.

Теперь огонь перекинулся на прихожую. Сухое дерево жадно принимало пламя. Сквозняк раздувал пожар и гнал его по комнате, как смерч. Если они не уйдут сейчас, шансов больше не будет. Дом на сваях сгорит, рухнет и похоронит их обоих.

— Наружу! — повторил Хогарт.

Натянув пальто на голову, Ивона двинулась вперёд. Хогарт прикрыл лицо папкой и бросился следом. С закрытыми глазами он прорвался сквозь стену огня.

Его встретил свежий ночной воздух. Мелкий моросящий дождь остудил щеки. Он быстро побежал по мосткам.

И тут услышал выстрел. Даже увидел вспышку на противоположном берегу протоки.

В тот же миг пуля ударила в него с силой молота. Его швырнуло к дощатой стене. Папка выскользнула из руки, и Хогарт осел на доски.

Рядом ветер вырывал из папки отдельные листы, подхватывал их, заставлял взлетать и танцевать над водой. Вокруг Хогарта всё замедлилось. Огонь отступил куда-то далеко — вместе с ветром и листами, опускавшимися с неба.

Однажды в него уже стреляли, но теперь всё было иначе. Боли он ещё не чувствовал и потому не знал, куда попала пуля. Он знал только, что она где-то внутри и, возможно, разорвала нервы или задела артерию. От этой мысли у него потемнело в глазах.

Когда Хогарт поднял веки, он услышал сирену и увидел отражение синего проблескового маячка в стекле окна машины скорой помощи. Он смотрел в потолок. Над ним раскачивалась инфузионная бутылка.

Карета скорой на бешеной скорости неслась по улицам. Сквозь рев мотора и обрывки чешской речи, в которых, вероятно, звучали слова «пуля» и «кровопотеря», он расслышал знакомый голос.

Ивона.

— У вас огнестрельное ранение плеча. Мы везём вас в университетскую клинику. Там вы…

Остального он уже не услышал: снова провалился в темноту.

---

 

Отправить