Впервые с тех пор, как Хогарт приехал в Прагу, он спал глубоко и крепко — и, как назло, именно в это утро проклятый мобильник разбудил его уже в восемь. Сквозь тонкую переборку он слышал голос Ивоны. Судя по тону, она тоже была не в восторге. Насколько он понял, звонил Веселы.

Сон слетел с Хогарта мгновенно. Пока Ивона разговаривала у себя в каюте, он поставил вариться свежий кофе.

Наконец она появилась в камбузе — в пижаме, с растрёпанными волосами. Со стоном выгнула спину.

— Это был Веселы, — проворчала она. — Примерно через полтора часа его жена уйдёт из дома за покупками. За это время мы сможем встретиться с ним у Манесова моста.

Она села за стол напротив Хогарта.

— Больше он ничего не сказал?

— Он не хотел говорить о деле по телефону. Как только Эугения уйдёт, сразу выедет. — Ивона пожала плечами. — Он считает, ей лучше не знать, что он встречается с нами из-за убийств.

— Похоже, она за него страшно волнуется.

— Похоже, дома у них штаны носит она, — поправила его Ивона.

— На кладбище у меня такого впечатления не возникло.

— Обманчивое впечатление. На самом деле она держит мужа в ежовых рукавицах, хотя лучшего, чем Иероним, ей и желать нельзя.

Хогарт поставил на стол кофе, выпечку и яичницу-глазунью.

— Кто такая Жасмин Зальцман? — неожиданно спросила Ивона.

Хогарт тут же перестал размешивать кофе. Казалось, за одну секунду между ними встала стена.

— Что Греко рассказал вам о ней вчера вечером? — спросил он.

— Это неважно. Я хочу услышать от вас. — На этот раз её голос прозвучал мягче. — Пожалуйста…

Он отложил ложку и откинулся на спинку.

— Жасмин Зальцман было четырнадцать. Дочь профессора музыки, очень умная, музыкально одарённая. Она училась на четвёртом году в гимназии «Терезианум», венском элитном интернате, и в музыкальной школе имени Иоганнеса Брамса, где занималась фортепиано и виолончелью. Иногда выступала на школьных концертах. По выходным всегда ездила домой на скоростной электричке.

— Однажды зимним вечером она шла от остановки домой — с виолончелью и пюпитром под мышкой. Машину занесло, и она сбила её в лоб. Ублюдок скрылся с места аварии. Жасмин пролежала в снегу минут пятнадцать — с переломом шейного позвонка и тяжёлыми кровоизлияниями в мозг, пока её случайно не нашли прохожие.

— В больнице её ввели в искусственную кому, но последствия оказались необратимыми: паралич нижней части тела и тяжёлые повреждения мозга. Врачи сказали, что остаток жизни Жасмин проведёт в инвалидной коляске, с серьёзными нарушениями интеллекта.

Хогарт потянулся за сигаретой.

— Через несколько дней уголовной полиции удалось установить водителя, скрывшегося с места аварии: Райнер Шодль, девятнадцатилетний парень. Тут в дело вступил я. Страховая Шодля наняла меня расследовать обстоятельства и прощупать мальчишку.

— Я объяснил ему, что ему грозит не только обвинение прокуратуры — за оставление места аварии и неоказание помощи, — но и гражданский иск о компенсации морального вреда. А поскольку он ехал на старой развалюхе без наклейки техосмотра, на летней резине, да ещё и без прав, которых его полгода назад лишили за наркотики, страховая потом взыщет с него деньги в порядке регресса.

— Тут он взорвался и заорал на меня: если бы девочка не выжила, его судили бы только за причинение смерти по неосторожности. А теперь ему всю жизнь придётся платить за переоборудование дома Зальцманов и постоянный уход за Жасмин.

Хогарт ненадолго умолк.

— Звучит жестоко, я знаю. Но по сути парень был прав.

— Кажется, я понимаю, чем всё закончилось.

— Не понимаете. Никто не мог этого понять.

Хогарт уставился через иллюминатор на причальную стенку.

— Я видел, как опасно оставлять этого парня без присмотра. Для меня он был из тех, от кого можно ждать чего угодно. И всё равно я ничего не сделал. А что я мог сделать?

Он глубоко вдохнул.

— Накануне суда мои опасения подтвердились. На нижнем этаже больницы сработала пожарная тревога. Пока санитары выбегали из реанимации, кто-то отключил аппараты Жасмин.

— Но вы не виноваты в смерти девочки.

— Нет, не виноват. Но я знал, кто за неё отвечает. Страховая поначалу сочла дело закрытым. Меня отстранили, но я не отступил.

— По собственной инициативе я навестил Райнера Шодля. У него не было алиби на тот вечер, и я пригрозил, что пригвожу его к кресту: теперь он пойдёт под суд за умышленное убийство. Он только молча смотрел на меня.

— На следующий день отец Жасмин потерял сознание при опознании тела. А потом признался: у него не было другого выхода, кроме как избавить дочь от страданий.

— Дерьмо! — вырвалось у Ивоны.

— Именно. Когда я узнал, я сразу помчался к парню, но было поздно. Видимо, испугавшись тюрьмы, он покончил с собой — передозировкой.

— Репортёры прознали о моём разговоре с ним, и теперь уже меня самого пригвоздили к кресту. Разумеется, пресса раздула дело Зальцман до семейной трагедии, но с фактами было не поспорить: я действовал непрофессионально и нарушил указания заказчика.

— Моя проклятая жажда справедливости довела парня до смерти. Эта история сильно меня остудила. С тех пор всё уже не так, как прежде.

Хогарт затушил сигарету. Кофе тем временем остыл, так и оставшись нетронутым.

— Надеюсь, я больше никогда не окажусь в такой ситуации. Ни за что на свете не сумел бы сказать, можно ли доверять внутреннему голосу и как отличить правильное решение от ошибочного.

Он встал и вылил кофе в раковину.

— Спасибо, что рассказали.

Ивона тоже поднялась.

— Пора. Веселы ждёт нас.

Непроизвольно Хогарт бросил взгляд на ящик с сигнальными ракетами, куда Ивона прошлой ночью спрятала оба «Глока» вместе с магазинами и кобурами.

Потом пошёл за ней.

Они встретились с Веселы в половине десятого у Манесова моста. С реки на берег наползала влажная, свинцовая полоса тумана; Веселы был в толстом стёганом пальто, шарфе и перчатках. Лицо у него осунулось и побледнело, словно он проработал всю ночь напролёт.

После короткого приветствия они пошли в тумане по пешеходной дорожке вдоль Влтавы, прочь от центра.

— Если у вас будут неприятности с женой, — начала Ивона, — нам лучше всё это прекратить и…

— Прекратить?

Веселы отмахнулся.

— Если я могу хоть чем-то помочь раскрыть эту серию убийств, мой долг — помогать. Эугения этого не понимает. Она думает только о себе. С тех пор как вчера вечером узнала, что я привлёк к делу Павла, она буквально заставляет меня держаться от всего подальше. Но мы уже слишком глубоко увязли, чтобы теперь останавливаться.

— Спасибо.

— Не стоит. Я рассказал Павлу об убийствах, он полностью в курсе. Без него я бы ни за что не успел провести поиск за такое короткое время. Всего мы привлекли семнадцать друзей Павла. Их отцы — все до одного члены шахматного клуба. Каждый из мальчиков ещё вчера вечером взял на себя базу данных одной страны. Большинство работали до самого утра. Они решили, что это загадка, которую я придумал, чтобы проверить их интеллект.

Веселы слабо усмехнулся.

— Они так старались, что большинство результатов уже лежало у меня к завтраку.

Хогарт заметил, что руки у Веселы дрожат.

— И? — спросил он.

— Мне жаль, но партии, в которой совпала бы последовательность взятых фигур, нет ни в одной из просмотренных баз данных. Правда, остаются ещё три страны: Польша, Румыния и Украина.

— Если мы и там её не найдём, значит, это партия, не зафиксированная ни в одном архиве. Потому что убийцы разыгрывают её заново.

— Не думаю, — возразил Веселы. — Это наверняка историческая партия. Мы просто ещё не нашли её. Возможно, ищем не там.

Он плотнее обмотал шарф вокруг шеи.

— Павел считает, что это может быть заданная, но фиктивная партия.

Хогарт и Ивона растерянно переглянулись.

— Что значит — фиктивная?

— Партия, которая в действительности никогда не игралась, но, например, упоминается в песне, описана в романе или переложена в оркестровом произведении какого-нибудь композитора.

Ивона тихо застонала.

— Если так, искать будет ещё труднее.

— У «Шахматной новеллы» Цвейга есть связь с Прагой? — спросил Хогарт.

Это была единственная известная ему связь литературы и шахмат.

Веселы покачал головой.

— Даже если бы и была, с точки зрения шахматиста книга разочаровывает. В ней не показаны ни притягательность шахмат, ни глубина и сложность игры. К тому же там упоминается всего один дебютный вариант; в остальном роман к шахматам практического отношения не имеет.

— Или в песне… — повторил Хогарт прежние слова Веселы. — Вам что-нибудь говорит имя Ганс Ландсбергер?

— Боюсь, нет.

Это была всего лишь внезапная мысль Хогарта. В воображении он увидел немого Миху, сидящего на диване и тонкими, изящными пальцами дирижирующего в такт музыке. И тут в ушах снова зазвучала печальная мелодия с пластинки.

— Ландсбергер был немцем. Он написал музыку к старому чёрно-белому фильму «Голем».

— Да, почему бы не фильм? — воскликнула Ивона. — Прага всё-таки город кино.

— «Голем», — повторил Веселы. — Еврейская легенда о Големе. Действие фильма происходит в Праге; речь там идёт о создании искусственного человека из глины. Любопытно… как вы вообще на это вышли?

Хогарт рассказал о своём подозрении: Миха Зайиц может быть одним из двух убийц. В конце концов, первой жертвой была его мать; он левша, а его ортопедический ботинок мог соответствовать следу на месте преступления. К тому же насилие со стороны отца происходило каждый первый понедельник месяца, а убийства совершались в первый день каждого месяца.

— Мы знаем, что Миха Зайиц любит немые фильмы и буквально помешан на киномузыке Ландсбергера, — торопливо продолжал Хогарт. — «Голем» — немецкий фильм; старший брат Михи говорит по-немецки; отец работает в немецком посольстве; убийцы используют немецкие сокращения, которые вырезают на телах. Кроме того, в доме доктора Зайица стоит жуткая статуя Голема, а ещё шахматная доска с фигурами из обожжённой глины.

Ивона и Веселы посмотрели на Хогарта с явным сомнением.

— Я знаю, всё это просто куча разрозненных нитей, — сказал он, словно оправдываясь. — Но я уверен: где-то они сходятся.

Мысли у него понеслись вскачь: шахматы, Голем, музыка, глина, косолапость Михи, немецкие сокращения… Отдельные куски головоломки лежали перед внутренним взором, но Хогарт ещё не понимал, как они соединяются и какая картина из них сложится.

Он повернулся к Веселы.

— Ваш сын ведь сказал, что это может быть фиктивная партия из музыки или литературы… Возможно, этот фильм — ключ ко всему. Что это за Голем?

— Я с удовольствием расскажу, но боюсь, фильм не имеет к шахматам никакого отношения.

Веселы остановился возле ивы, чтобы набить трубку. Он несколько раз затянулся, и вскоре вокруг него разлился сладковатый мятный запах. Потом, глядя на свинцово-серую реку, несущую мимо ветви и деревянные брусья, начал рассказывать.

— На рассвете 1580 года — так говорит легенда — рабби Лёв встретился с тремя мужчинами в пражском гетто. Они отправились к глиняному карьеру на Влтаве, за городом, чтобы совершить каббалистическое заклятие.

— Сначала они размесили глину и вылепили двухметровую фигуру, придав ей человеческие черты. Потом рабби и трое его помощников семь раз обошли эту массу против часовой стрелки, произнося тайные заклинания. Скульптура начала парить, дымиться. Она раскалилась, будто попала в огонь. На ней образовалась глазурь — защитная кожа.

— Глиняная фигура стала влажной, из неё пошёл пар. У неё выросли волосы и ногти. Когда масса остыла, рабби вложил чудовищу в рот пергаментный свиток, на котором было написано имя Бога — то самое, которое верующим евреям запрещено произносить. Существо начало медленно шевелить пальцами.

— Тогда рабби Лёв и его помощники у ног чудовища произнесли слова из истории Сотворения: «И вдунул Бог в лицо его дыхание жизни, и человек ожил». Создание открыло глаза — и Голем вошёл в мир.

Веселы смотрел на воду.

— Согласно более древним свидетельствам, Голема оживляла комбинация букв. На лбу у него стояло божественное имя Иеговы — буквы ЙХВХ, которые и призывали искусственного человека к жизни.

— Как буквы, вырезанные на груди у трупов, — заметила Ивона. — Только эти несут смерть.

Мимо них прошла гружённая углём баржа. Сквозь туман ходовые огни горели, словно раскалённые красные глаза. Рассказа с такими подробностями Хогарт, ей-богу, никак не ожидал.

— И что было дальше?

Веселы кивнул.

— Еврейское слово «голем» встречается уже в псалмах Ветхого Завета: там оно означает бездушную материю, нечто бесформенное. Создавая слугу из глины, евреи хотели продемонстрировать свой уровень образования и высоту знаний. Голем должен был защищать избранный народ от врагов.

Веселы попыхтел трубкой.

— Когда императорским указом всем евреям велели покинуть Прагу, император даровал рабби Лёву последнюю аудиенцию, и тот показал ему своё создание. Голем спас императору жизнь, после чего император отменил указ.

— Но, как все еврейские истории, эта тоже заканчивается трагически. После того как Голема подстрекнули к убийству, он перестал повиноваться приказам своего господина. Он стал угрозой, а все попытки рабби уничтожить своё творение провалились. В конце концов Голему положила конец маленькая девочка у ворот Праги.

Веселы всё ещё смотрел сквозь туман на воду.

— Легенда утверждает, что Голем возвращается в Прагу каждые тридцать три года — срок земной жизни Христа. Появляется в окне какой-нибудь комнаты в гетто — и снова исчезает.

Заметив, что трубка погасла, Веселы чиркнул спичкой.

— Так было всегда… В тумане Влтавы границы между сном и реальностью расплываются.

— Серия убийств началась точно в тридцать третий день рождения Михи, — вспомнил Хогарт.

— Может, он считает себя возрождённым Големом? — предположила Ивона.

Веселы их не слушал. Он снова затянулся трубкой и смотрел на реку.

Только звонок мобильного вырвал его из раздумий. Веселы поспешно выудил телефон из кармана пальто и взглянул на дисплей.

— Это Павел!

После короткого разговора он убрал мобильник.

— Оставшиеся базы данных тоже ничего не дали, — сказал Веселы, тяжело вздохнув. — Мы снова в самом начале поисков.

— Тогда остаётся только фильм, — сказал Хогарт.

— Крайне тонкая ниточка, — заметил Веселы.

— Есть идеи, где можно достать копию?

Хогарт посмотрел на Веселы, потом на Ивону.

Веселы нахмурился.

— Фильму больше восьмидесяти лет. Возможно, в Пражском киноархиве есть копия плёнок.

Он снова потянулся к мобильному.

Из разговора с более молодым коллегой-шахматистом, работавшим на местной радиостанции, выяснилось, что киностудия «Баррандов» находится в одноимённом пражском районе, где в пятидесятые и шестидесятые годы снималась значительная часть чехословацких фильмов.

Сегодня от студии остались лишь закрытые склады, полные забытых реквизитов, декораций и киноплёнок. В Пражском киноархиве, отделении студии, старые фильмы реставрировали и переводили в цифровой формат. Судя по всему, именно туда им и следовало обратиться.

Здание в конце пешеходной зоны Вацлавской площади походило на музей современного искусства, собранный из офисных контейнеров. На их стенах висели киноплакаты к чёрно-белым фильмам тридцатых годов; такие же плакаты были наклеены на афишных тумбах посреди пустынной парковки. Заполнены были только велосипедные стойки. Вероятно, здесь работали в основном студенты, которым машина была не по карману.

После прогулки вдоль Влтавы стало пронзительно холодно. И всё же, шагая по территории киностудии, Хогарт чувствовал себя на редкость хорошо. В этом месте было что-то знакомое, почти родное. Меланхолия золотой эпохи кино казалась приятной переменой после барочных фасадов, церковных башен и серых памятников, которые в Праге попадались на каждом шагу.

Хогарту чудилось, будто он попал в другой мир: со всех сторон на него смотрели чешские версии Питера Лорре, Кэри Гранта, Бетт Дэвис и Чарльза Лоутона. Да и лица актёров были не так уж непохожи на оригиналы.

Что бы он отдал за возможность войти в один из этих складов, набитых реквизитом.

Он мог бы часами рыться в ящиках с постерами и старыми витринными фотографиями. Разглядывая афиши, Хогарт всё больше отставал, пока Ивона наконец не потянула его дальше.

На территории не оказалось ни вахтёра, ни камеры наблюдения, и они незамеченными вошли в самый большой контейнер, где, судя по табличке на двери, располагались офисы. Впрочем, помещения больше напоминали открытое хранилище для папок, картонных коробок и киноплёнок, чем контору.

Из единственной ниши доносился стук клавиатуры. Над стопкой дел торчала всклокоченная чёрная шевелюра мужчины, который, судя по звукам, сидел за компьютером. В отражении окна Хогарт заметил на мониторе расклад покерных карт.

— Эй! — позвала Ивона.

Сотрудник тут же закрыл игру. Когда он поднялся из-за стола, оказалось, что стоя он лишь ненамного выше, чем сидя. Он был ещё молод, чуть за двадцать, и довольно пухл. На мир он смотрел сквозь старомодные очки в стиле Бадди Холли; расстёгнутая рубашка свисала поверх брючного пояса.

Футболка под ней, заляпанная то ли кофе, то ли кетчупом, туго обтягивала внушительный живот. Когда он подошёл ближе, Хогарт разглядел выцветший рисунок: силуэт Джеймса Дина.

Ивона сразу заговорила с ним по-немецки.

— Вы, конечно, очень заняты, но…

— Вы из профсоюза? — перебил он её пронзительным голосом; немецкий у него был вполне приличный.

— Нет.

Он подозрительно оглядел их.

— Из налоговой?

Ивона покачала головой.

Он вдруг улыбнулся.

— Да у нас тут не сказать чтобы дел по горло. Большинство сотрудников — внештатники: студенты-художники, сценографы, безработные сценаристы… Главное событие дня — поход к кофейному автомату. Там обсуждают диалоги, операторскую работу и монтаж. Есть две непримиримые партии: одни считают «Амадея» Милоша Формана произведением искусства, другие — чистой коммерцией. Если хотите узнать что-нибудь о студии, у меня тут есть брошюра…

— У вас есть копия фильма «Голем»? — перебила его Ивона.

— «Голем» …

Он задумался и вдруг указал на Веселы.

— Постойте… вы же Иероним Веселы!

— Он самый.

— Вот это да! Не верю своим глазам. Вы легенда! Меня зовут Мысливец, но зовите меня Музиль — здесь все зовут меня Музилем.

Он вытер ладонь о брюки и протянул её Веселы. Хогарт обратил внимание на мясистые пальцы, которые несколько секунд никак не хотели выпускать руку старика.

Веселы откашлялся.

— Так фильм у вас есть?

— Фильм? Да, конечно. Идёмте.

Музиль пошёл впереди.

Он вывел их из ниши в коридор и остановился у кофейного автомата. Вставил в щель жетон, висевший на связке ключей, и получил стаканчик кофе.

— Вам тоже? — спросил он.

— Нет, спасибо. Фильм… — напомнила Ивона.

— Да-да, «Голем».

Музиль осторожно отпил горячее варево.

— Поскольку и оригинальные катушки, и неиспользованный материал находятся не у семьи Вегенеров, а уже несколько десятилетий хранятся в Праге, фильм реставрировали здесь — примерно год назад. Насколько я помню, все вырезанные сцены, кроме одной, вставили обратно. В восстановленной версии фильм длится не прежние восемьдесят шесть минут, а целых девяносто три.

Он постучал пальцем по лбу.

— Всё здесь! Музиль — живой архив.

— В этом фильме есть шахматная партия? — спросил Хогарт.

— Шахматы? Да нет же.

Парень улыбнулся так, словно перед ним стоял законченный идиот.

— Это фильм про Голема, понимаете? Потому он так и называется.

Хогарт не отступал.

— Но, может быть, там есть сцена с шахматами? Упоминается конкретная партия? Показывают шахматную доску?

Парень искоса глянул на Веселы.

— Вы об этом пишете в своей следующей книге?

Веселы облизнул губы, но Ивона тут же бросила на него предостерегающий взгляд.

— Э-э… да, — пробормотал Веселы. — Эссе об истории шахмат.

Музиль кивнул.

— Сейчас подумаем…

На лбу у него проступили складки.

— Есть одна сцена: император даёт аудиенцию рабби и его Голему. Я помогал её оцифровывать. Возможно, в углу императорского дворца стоит шахматная доска.

Музиль улыбнулся им.

Хогарт пристально посмотрел на парня.

— И всё?

— Да, всё, честное слово! Но если не верите, можете спросить моего коллегу. Он как раз реставрировал фильм. Правда, работает только после обеда. Подождёте до двух — и…

— У нас нет столько времени, — перебил Хогарт.

— Понимаю, времени у вас нет, — с иронией повторил Музиль.

— Мы могли бы посмотреть фильм? — спросила Ивона.

— Самого фильма здесь нет, он лежит в каком-то архиве киностудии. У нас его только реставрировали, поэтому здесь хранятся одни вырезанные оригинальные сцены. Эти контейнеры — настоящий госпиталь для раненых плёнок.

Хогарт задумался.

— Вы сказали, что использовали все сцены, кроме одной. Можете показать нам этот фрагмент?

— Если вам это поможет, он должен где-то здесь валяться. Только мне сперва надо его найти… Лучше приходите завтра.

Хогарт серьёзно посмотрел на него.

— Ах да, ну конечно, времени у вас нет, — сказал Музиль. — Всё равно приходите завтра.

Прежде чем Хогарт успел ответить, Веселы по-отечески положил парню руку на плечо.

— Речь о моей шахматной книге, — сказал он по-чешски.

Музиль вздохнул и отвернулся.

— Только потому, что это вы. Идёмте.

Когда Хогарт вошёл в архив, первой его мыслью было, что весь хлам, который здесь хранился, можно тоннами продавать на блошином рынке. Архив занимал бесконечно длинный контейнер без окон, с рядом голых неоновых ламп под потолком. Слева и справа громоздились ящики со старым киноматериалом.

Чтобы добраться до 1920 года, им пришлось идти в самый конец контейнера.

— «Голем, как он пришёл в мир» Пауля Вегенера, по роману Густава Майринка, — бормотал Музиль, привстав на цыпочки и обшаривая полки с кинокатушками. — Классика немецкого экспрессионистского фильма ужасов… Вот она, коробка!

Музиль стащил с верхней полки серую коробку. Канцелярским ножом он разрезал клейкую ленту. Внутри лежали пожелтевший сценарий, перевязанная пачка писем и киноплёнка длиной около девяноста метров, намотанная на деревянный сердечник, — почти четыре минуты экранного времени.

На жестяной банке была наклеена бумажка с размазанной надписью по-немецки: «План 151 — цензурная вырезка, не допущенная к показу. Как Голем поражает императора».

Сначала Музиль пролистал пачку писем. Найдя письмо Густава Майринка к Паулю Вегенеру, датированное январём 1919 года, он замер и раскрыл документ.

— Здесь Майринк возражает против использования этой сцены в фильме.

Он смущённо протянул бумагу Хогарту.

— Похоже, вы были правы.

Хогарт пробежал глазами документ, написанный аккуратным почерком. Чем дальше он читал, тем отчётливее чувствовал: они приближаются к разгадке. И вдруг она ясно легла перед ним.

В этом письме, спрятанном в коробке, затерянном среди архивных кинокатушек в контейнере длиной с товарный вагон, находился ключ к серии убийств.

Из письма следовало, что Пауль Вегенер во время пражских съёмок поначалу хотел, чтобы Голем поразил императора своим умом, победив его в состязании. Сцену действительно сняли, однако после протестного письма Майринка удалили из окончательной версии: в романе её не было, и она искажала его образ Голема.

Вместо неё появилась сцена, где Голем спасает императору жизнь, — именно она позднее вошла в финальный монтаж фильма. Хогарт почувствовал холодное покалывание, когда прочёл, что состязанием была шахматная партия. Он сложил письмо и указал на киноплёнку.

— Вы можете показать нам эту сцену?

Музиль надул щёки.

— Плёнка когда-то отсырела. Плесень въелась в изображение. Выглядит она уже неважно, но попробовать можно.

— Сегодня? — спросила Ивона.

---

 

Отправить