Незадолго до шести вечера дождь наконец стал униматься. Хогарт и Ивона стояли под навесом кофейни, прямо перед Старой ратушей, и ждали Греко. Каждый раз, когда распахивалась маятниковая дверь, наружу вырывались приглушённый гул голосов, музыка и густой кофейный запах.

Через несколько минут вдоль домов замерцали уличные фонари. Внезапно всё вокруг оказалось наполнено зудящим электрическим светом.

Хогарт вышел из-под карниза и выпрямил затёкшую спину. Ожидание, долгое стояние на ногах и сырость, пробиравшаяся сквозь одежду до костей, снова разбудили привычную боль в пояснице.

— Бросим. Он не придёт.

Он оглядел пешеходную улицу в обе стороны.

— Подождём… ещё нет шести. — Ивона ходила взад-вперёд, чтобы согреться. — Вон там, кстати, оригинал тех часов, о которых я вам рассказывала.

Она сунула руки в карманы, застегнула молнию парки до самого подбородка и кивком указала на фасад напротив.

Готический угловой дом с причудливым «хрящевым» орнаментом и выцветшим кирпичом выглядел так, будто когда-то был частью средневековой крепости. На фасаде ратушной башни красовались огромные астрономические часы. Странный циферблат показывал знаки зодиака и путь солнца и луны. Ниже располагался не менее пышный золотой диск — календарий.

Всё это отдавало откровенным китчем, словно пражские алхимики вздумали доказать, что и в самом деле умеют превращать металл в золото.

— Забавное совпадение, что Греко назначил встречу именно здесь, — задумчиво сказал Хогарт. — Его няня ведь была найдена убитой на площади Витезне, под копией этих часов.

— Вот он.

Сквозь мелкий дождь через площадь неторопливо шёл к ним человек. Владимир Греко был в чёрных кожаных перчатках и коричневом стёганом пальто, плотно сидевшем в талии, от чего его грудь и плечи казались ещё массивнее. За руку он вёл дочь; из-под вязаной шапки девочки выбивались светлые косички.

— Halo.

Ивона поцеловала Греко в щёку. Пока она наклонялась, чтобы пожать Анне руку, Хогарт и Греко несколько мгновений молча смотрели друг на друга.

— Ваша дочь говорит по-немецки? — спросил Хогарт.

— Нет. Мы можем говорить свободно, — ответил Греко своим рубленым акцентом.

Радости от новой встречи с Хогартом в нём не чувствовалось.

— Я только сейчас узнал о смерти вашей няни… Мне жаль, — сказал Хогарт.

Греко словно не услышал. Сочувствие Хогарта его, похоже, не интересовало ни в малейшей степени. Вместо ответа он указал взглядом на астрономические часы.

— Внутри — часовой механизм, единственный в своём роде. Каждый час он приводит в движение сложную систему. В крошечном окошке один за другим проходят двенадцать учеников, а за ними — Иисус Христос.

Хогарт никак не мог взять в толк, что у этого человека на уме. Греко наверняка выбрал это место не для того, чтобы намекать на картину Октавиана с двенадцатью апостолами.

— Предпоследним появляется Иуда. Предатель…

Последние два слова Греко произнёс подчёркнуто медленно. Хогарт понял намёк. Греко шагнул ближе и положил ему руку на плечо.

Глаза Ивоны расширились.

— Владимир, прошу тебя… не надо.

Греко остановил её жестом.

— Я всего лишь разговариваю с твоим другом. На чём мы остановились? — Он снова повернулся к Хогарту. — Ах да. Предатель. В конце представления над апостолами кричит петух. Пётр тоже трижды предал Иисуса. Красивый символ, не правда ли?

Не убирая руки с плеча Хогарта, Греко сделал с ним несколько шагов.

— Есть легенда: мастера Гануша, создавшего эти часы, сперва прославляли. Но когда работа была закончена, его ослепили раскалённым мечом — чтобы он не совершил предательства и не построил такую же конструкцию для другого города.

— Послушайте, мне жаль, что так вышло… — повторил Хогарт.

— Вы понятия не имеете, что вышло, — прошипел Греко опасно тихо.

Напускная доброжелательность исчезла мгновенно.

— После того как вы прислали ко мне домой уголовку, потому что я якобы хотел приказать вас застрелить, мне следовало бы велеть переломать вам обе ноги.

— Папа! — Анна в ужасе посмотрела на отца.

— Всё хорошо, — успокоил её Греко.

И уже ровным голосом продолжил:

— Чтобы вы знали: если бы я хотел видеть вас мёртвым, вы уже были бы мертвы. Мне меньше всего хочется вам помогать. Но… — Наконец он убрал руку с плеча Хогарта. — …но какой-то сукин сын отрезал Надин голову. Кроме того, он разнёс дом Ивоны в щепки, а благополучие этой женщины мне небезразлично. Тем, что я сейчас вам дам, я помогаю Ивоне. Не вам. Просто чтобы было ясно.

— Ясно. Но ваши мотивы меня не интересуют, — сказал Хогарт пересохшим горлом. — Я хочу найти убийцу моей коллеги. Только и всего.

Греко смерил его долгим, пронизывающим взглядом.

— Как ваше плечо?

— Заживёт.

Греко кивнул. На мгновение Хогарту показалось, что между ними всё-таки есть что-то общее — пусть всего лишь охота на одного и того же убийцу, начатая по разным причинам.

Греко расстегнул пальто и вынул коричневый конверт. Но, прежде чем передать его, пристально посмотрел на Ивону.

— Нашей договорённости это не меняет. Ясно?

Ивона кивнула.

— Какой договорённости? — спросил Хогарт.

Ивона молчала.

Греко с удивлением посмотрел на неё.

— Надеюсь, твой друг всё-таки в курсе? — Он шагнул к Хогарту. — Я ничего не делаю без встречной услуги. Если вы найдёте ублюдка, который убил Надин, я узнаю об этом первым. Раньше полиции. Таково соглашение.

Это означало хладнокровное убийство. Хогарт посмотрел на Ивону. По её лицу было видно: в Праге подобные сделки не казались чем-то невозможным.

— Но если мы не сможем с вами связаться…

— Если не сможете связаться со мной, обращайтесь к Димитри, — перебил Греко. — У Ивоны есть его номер.

Хогарт сглотнул.

— Вы колеблетесь? — удивился Греко.

Он уже почти спрятал конверт обратно в карман.

— Вы любили вашу няню? — спросил Хогарт.

— Она мне нравилась. Но Анна её любила…

Греко погладил дочь по волосам.

— …и ещё кое-кто тоже.

Он снова впился взглядом в Хогарта.

— Ну?

Даже если речь шла о хладнокровном серийном убийце, которого он должен был выдать, это всё равно был самосуд. Убийство — не менее жестокое. Хогарт знал: за такую уступку ему гореть в аду. И всё же кивнул.

— Согласен.

— Хорошо.

Греко протянул ему конверт.

Хогарт хотел открыть его сразу, но Греко накрыл его руку своей тяжёлой ладонью.

— Не сейчас. Подождите, пока мы с дочерью уйдём.

Ивона подошла ближе.

— Что там?

— Материалы по Зайицу, которые ты хотела. В основном документы из больницы Буловка. И чтобы не было недоразумений: от меня ты этих бумаг не получала. Официально их вообще не существует. Их нет ни в ведомстве по делам несовершеннолетних, ни в уголовке. Ты лезешь в осиное гнездо.

В животе у Хогарта неприятно похолодело. Какое отношение доктор Зайиц имел к больнице или ведомству по делам несовершеннолетних?

Бросив короткий взгляд на дочь, Греко продолжил:

— Иногда он насиловал его так жестоко, что тот потом по нескольку дней лежал в больнице. Каждый раз всплывали одни и те же врачи. Они брали деньги, чтобы всё замять.

Ивона нахмурилась.

— О ком ты говоришь?

— О ком я говорю? — переспросил Греко. — О докторе Зайице и его сыне Михе. Я думал, ты это знаешь.

Хогарта будто ударили по голове. Чтобы убедиться, он всё же спросил:

— Мы говорим о докторе Ярославе Зайице? Социальном референте немецкого посольства?

— Я же сказал: вы лезете в осиное гнездо. И если захотите его разворошить, вам никто не поможет.

— Откуда эти материалы? — не отступал Хогарт.

Греко прищурился.

— Вы мне не доверяете?

— Я хочу знать, откуда они. Возможно, из-за них мы отдадим вам человека под нож.

Греко кивнул.

— Скажу только одно: от бывшего врача из Буловки. Много лет назад он хотел предать историю огласке, но Зайиц добился, чтобы на него донесли. Тогда Зайиц работал стажёром-юристом и знал нужных людей в министерстве. Больше я вам сказать не могу.

Для Греко разговор был окончен. Он взял Ивону под руку, отвёл её на несколько метров в сторону и стал что-то настойчиво ей говорить.

Хогарт слышал только чешское бормотание. Судя по всему, речь шла о нём: Ивона бросила короткий взгляд искоса, но тут же отвела глаза. Он разобрал лишь одно имя — и от него у Хогарта по спине пробежал холодок: Жасмин Зальцман.

Чёрт.

Он торопливо закурил. Похоже, в Праге теперь каждый знал о нём всё, и совершенно ни к чему было, чтобы ещё и Греко вытаскивал на свет эту старую историю. Хогарту и без того хватало сил только на то, чтобы прошлое не раздавило его окончательно.

Он как раз стряхнул пепел с сигареты, когда Греко и Ивона вернулись.

— Ивона, подождите здесь. На прощание вы ещё кое-что получите. Dobrý den.

Греко взял дочь за руку, отвернулся и пошёл с ней вниз по улице.

Хогарт и Ивона смотрели ему вслед, пока он не исчез в переулке.

— Мы что-то получим? О чём, чёрт возьми, он говорил?

Но Ивона, похоже, знала не больше его. Их взгляды на мгновение встретились — и Хогарт понял: сейчас она думает совсем о другом. Она знала о Жасмин Зальцман, о мальчике и о бегстве с места аварии.

Ивона смотрела на него серьёзно и чуть настороженно. Нет, не с недоверием. Скорее с разочарованием — будто больше не была уверена, что он тот, за кого она его принимала.

Хогарт едва не схватил её за руки. Она могла ему доверять. Дело Зальцман было несчастным случаем. Дурацкой случайностью, которая никогда больше не повторится.

Пока они нерешительно стояли в круге света от фонаря, Хогарт заметил, как из тёмной ниши дома к ним вышел маленький жилистый мужчина.

Димитри. Головорез Греко. Белокурый денди с шейным платком в вырезе рубашки всё это время был рядом, а Хогарт его даже не заметил. Теперь Димитри подошёл, держа под мышкой свёрток в коричневой обёрточной бумаге, и протянул его Ивоне.

— Береги себя.

Больше он ничего не сказал и растворился в толпе, которая как раз высыпала из кофейни посмотреть представление курантов в начале часа. Ратушные часы начали бить шесть.

— Что бы там ни было, здесь открывать не стоит, — сказал Хогарт.

И всё же Ивона развернула бумагу, чтобы заглянуть внутрь. Хогарт увидел блеск двух одинаковых хромированных предметов с чёрными рукоятками.

Он шагнул ближе.

— Это то, о чём я думаю?

Ивона развернула бумагу ещё немного — и почти сразу снова сомкнула края.

— Полагаю, «Глок-17» для вас и один для меня.

Они быстро ушли из пешеходной зоны и сели в машину Хогарта, припаркованную в переулке. Оба пистолета — с новыми накладками на рукоятях и сточенными регистрационными номерами — лежали в багажнике, каждый с кобурой и магазином.

Свет в салоне упал на пачку документов, которую Ивона вытащила из конверта. Помимо протоколов о несчастных случаях, медицинских заключений, нескольких частных счетов за врачебные услуги, фотографий и больничных карточек, там оказалось и заключение психиатрической клиники.

Хогарт не мог в это поверить. Чтобы столько лет держать всё в тайне, наверняка годами подкупали целую горстку людей — и подкупали щедро.

Чем дальше он читал, тем сильнее холодело у него в животе. Согласно документам, Миха родился 31 января 1973 года в Кладно. Некоторое время семья Зайиц жила в Берлине, потом переехала в Прагу.

Первый случай насилия произошёл уже в 1978 году, когда Михе было всего пять лет. Как часто изнасилования повторялись потом, по документам можно было лишь догадываться; во всяком случае, до двенадцати лет мальчика несколько раз госпитализировали с тяжёлыми внутренними повреждениями.

Затем Миха из-за головных болей, ночного недержания, нарушений питания, временной амнезии и плохой успеваемости попал на психотерапевтическое лечение. Он заикался, переставал реагировать на окружающих, всё глубже проваливался в депрессию и в конце концов изувечил себя карандашом, после чего его поместили в детскую психиатрию.

Пять лет спустя отцу удалось забрать его из клиники обратно в родительский дом. С тех пор Миха жил там под домашним уходом матери и домработницы.

— Этот ублюдок забрал сына обратно домой! — Ивона с отвращением смотрела на копии карточек. — И эта свинья наняла меня, чтобы я ему помогала!

Хогарт подумал о Михе — молчаливом юноше с изумрудно-зелёными глазами, женственными движениями и косолапой стопой. Мысленно он видел перед собой этого слабого молодого человека: как тот расцарапывает себе лицо и руки, вырывает волосы клочьями и в двенадцать лет пытается покончить с собой в туалете при помощи карандаша.

Какие муки должен был вынести этот мальчик в детстве? Какой смертельный страх сопровождал его каждый день?

Хогарт не мог даже приблизительно представить себе состояние Михи. Если не считать развода родителей, сам он вырос в семье, внешне вполне благополучной. А рядом с Михой, похоже, никогда не было никого, кто хотя бы однажды помог ему.

Невольно Хогарт вспомнил мелодию с пластинки, которую Зайиц так грубо оборвал во время их визита. Вспомнил слова социального референта: Миха болен.

Его захлестнуло сострадание. А следом — внезапная, безмерная ненависть к сотруднику посольства, который не только разрушил детскую душу, но снова и снова раздирал раны, не давая им даже начать затягиваться.

Годы насилия. Целое детство. И всё это — со стороны собственного отца. Невообразимо. А доктор Зайиц, этот подонок, верил, что деньгами можно уладить всё.

Только теперь Хогарт заметил: Ивона смотрит на фотографии и всё крепче сжимает дверную ручку. Сжимает, пока рука не начинает дрожать. Потом разжимает пальцы.

— Дрянь же мы раскопали, — сказал он и собрал фотографии.

— Таким свиньям надо отрезать член, — выдавила она бесцветным голосом.

Хогарт уставился на неё. Её реакция была такой, будто ей уже не раз приходилось сталкиваться с подобным.

Ивона закрыла глаза и глубоко вдохнула.

— Расслабься, — приказала она самой себе.

Когда ей удалось взять себя в руки, она протянула Хогарту копии протоколов. При мимолётном касании он почувствовал, какие холодные у неё пальцы.

— Можем считать, что документы настоящие? — спросил он.

— Греко так же, как и мы, хочет поймать убийцу женщин, — без колебаний ответила она. — Он не стал бы подсовывать нам выдуманные обвинения.

Хогарт подумал об оружии в багажнике.

— Прежде чем действовать сгоряча, нужно всё проверить. Зайиц упоминал второго сына — этого неудавшегося мальчишку. Нам стоит навестить Романа Зайица, брата Михи.

Как у всякой частной сыщицы, у Ивоны были свои источники. Пока она обзванивала нужных людей, Хогарт нарезал круги вокруг машины и курил одну сигарету за другой.

Когда он раздавил об асфальт четвёртый окурок и уже начал гадать, почему разговоры тянутся так долго, Ивона взволнованно опустила стекло. Она только что говорила с женой бывшего школьного приятеля: та работала в налоговом управлении и имела круглосуточный доступ к электронному архиву данных.

После долгих поисков Ивона наконец получила адрес и телефон Романа. Фамилия у него оказалась вовсе не Зайиц, а Кошице: он взял фамилию жены. Теперь уже тридцатисемилетний Роман жил с семьёй в Праге, но в этот вечер дома его не было. На заднем плане у его жены кричали дети, и она объяснила по телефону, что муж работает на кирпичном заводе, а смена закончится только после полуночи.

Едва Ивона закончила рассказывать, Хогарт уже сидел за рулём, заводил машину и просил её объяснить дорогу к заводу.

«Кирпичный Бём», как фабрику называли в народе, находился довольно далеко, в восточной части Праги, там, где когда-то добывали глину для производства кирпича. К территории предприятия они добрались вдоль заросших бурьяном железнодорожных путей, прежде служивших заводскому транспорту.

Между искусственным пожарным прудом и рядом жестяных бараков располагалась заводская парковка. По убогим ржавым развалюхам, стоявшим здесь, нетрудно было понять, как скверно платили сменным рабочим в «Кирпичном Бёме».

Фабрика стояла за забором. В пустой будке проходной горел свет, но дежурный находился в нескольких метрах от неё, у живой изгороди, и стоял к ним спиной. Пока он мочился в кусты, Хогарт и Ивона проскользнули под шлагбаумом.

Чем ближе они подходили к цеху, тем сильнее пахло обожжённой глиной. Навстречу ударил густой жар, словно вся фабрика раскалилась, как доменная печь.

Зданию из красного кирпича с зарешечёнными окнами наверняка было больше ста лет, и Хогарту оно напомнило тюрьму времён монархии. Три трубы извергали чёрный дым, растворявшийся в облаках. Над входными воротами крупными, местами облупившимися цифрами красовался год: 1894.

Сквозь гофрированную обшивку доносились стук машин и лязг транспортёрных лент. Как раз в этот момент протяжный рёв гудка возвестил перерыв — ровно в девять вечера.

Когда Ивона и Хогарт вошли внутрь, шум сразу усилился втрое. Здесь было заметно жарче, чем у ворот. Красная пыль на полу смешивалась с дождевой водой, капавшей через дыру в крыше, и превращалась в вязкую жижу.

Ивона отказалась идти дальше. Из бокового крыла им навстречу вышел рабочий в сером комбинезоне; перед собой он толкал тележку с запасными частями. Когда Ивона попросила его позвать Романа Кошице для короткого разговора, мужчина недоверчиво оглядел её. Наконец он молча оставил тележку и исчез между несколькими списанными погрузчиками.

Пока они надеялись, что рабочий вернётся с Романом, Хогарт огляделся. Было жутко думать, в какой дыре брат Михи вынужден вкалывать, чтобы прокормить семью, тогда как сам Миха проводит дни в родительском доме на Староместской площади.

Рабочий появился снова и, ничего не сказав, покатил тележку дальше. Минут через пять к ним вышел высокий мужчина с густыми чёрными кудрями, в грязном комбинезоне с нагрудником и грубых рабочих ботинках со стальными носами.

Он стянул перчатки и вытер рукавом вспотевший лоб; на коже осталась тёмно-красная полоса. Хогарт узнал брата Михи по фотографии, которую показывал им доктор Зайиц.

У Романа всё ещё были те же резкие, угловатые черты лица и серьёзный, понимающий взгляд, какой был у него уже в юности. Хогарт гадал, как он отреагирует, когда Ивона заговорит о тяжких обвинениях против его семьи. Этот человек вполне мог выставить их обоих с фабрики вон.

Ивона протянула Роману Кошице руку, заговорила с ним по-чешски и упомянула телефонный разговор с его женой. Хогарта она представила как венского страхового детектива. Роман поднял брови и тут же сказал по-немецки:

— На этом заводе сто двадцать человек работают посменно. У меня мало времени, мне надо к печи. Что вам нужно?

Хогарт удивлённо посмотрел на него.

— Вы говорите по-немецки?

— А что ещё остаётся, если ты сын доктора Зайица? — Роман почти выплюнул фамилию отца. — Хочешь не хочешь, а вырастаешь двуязычным.

Он сунул перчатки в карман брюк.

— Вы из-за моего старика?

— Мы расследуем серию убийств, которая продолжается с февраля.

— Убийца с бархатным платком. Знаю. Вы из полиции?

— Я частный детектив, — ответила Ивона. — Ваш отец нанял меня, чтобы я занималась этими убийствами. Нам жаль, что ваша мать погибла, мы…

— Не надо вам её жалеть. Каждый получает то, что заслужил.

Роман провёл рукой по подбородку.

— Это отец послал вас ко мне?

— Нет.

— Он знает, что вы здесь?

— Нет, — снова сказала Ивона. — Но мы хотели бы поговорить с вами о нём.

Роман взглянул на заводские часы. Десять минут десятого.

— Пойдёмте в столовую. Там можно поговорить спокойно.

Так называемая столовая оказалась обычной комнатой отдыха: деревянные скамьи у длинного стола, металлические шкафчики, служившие рабочим раздевальными, и кофейный автомат. В умывальнике громоздились полные пепельницы; из некоторых ещё поднимался сигаретный дым. В открытом шкафчике стоял пустой ящик из-под пива, на внутренней стороне дверцы висел пожелтевший календарь с пин-ап красоткой.

Пока Хогарт брал в автомате три стаканчика кофе, Роман и Ивона сели за стол. Чех закурил.

— Вы видели моего брата?

Ивона кивнула.

— Расскажите. Как он? Всё такой же бледный и худой?

— Мы были в доме вашего отца. Миха сидел в салоне на диване и слушал классическую музыку. Больше я ничего не могу вам сказать.

Роман кивнул.

— Наверняка опять какая-нибудь запылённая пластинка. Миха любит это старьё… эти…

Он щёлкнул пальцами.

— Древности, — подсказал Хогарт, садясь к ним за стол и расставляя дымящиеся стаканчики.

— Точно. Спасибо.

Роман был совсем из другого теста, чем его младший брат. Хогарту никогда бы не пришло в голову, что эти двое могут быть родными братьями. Кроме родителей, у них не было ничего общего.

— Мы проверяем некоторые… происшествия, которые, как утверждают, имели место в вашей семье.

Ивона замялась, голос её стал тише.

— По-видимому, ходят слухи, что Миха подвергался насилию со стороны вашего отца.

Она поспешно добавила:

— Мы пока не знаем, может ли это иметь отношение к убийствам, но…

— Это не слухи! — оборвал её Роман.

Он смотрел вслед сигаретному дыму. Потом заговорил уже отстранённо, словно обращался не к ним, а к тому, что всё ещё стояло у него перед глазами.

— Старик делал это годами. Снова и снова. То, что тогда происходило, преследует меня до сих пор. Я вижу перед собой эту свинью: как он берёт Миху за руку и ведёт к себе в кабинет. Потом дверь остаётся запертой примерно час. Иногда я слышал Миху, иногда он молчал, а иногда я слышал только старика. Вот это было хуже всего.

— Как часто это происходило?

— Каждый первый понедельник месяца. У старика был выходной: в конторе в этот день не было ни служебных, ни приёмных часов. Мы панически боялись этих понедельников. Он всё время был дома… и рано или поздно это случалось. Иногда до обеда, иногда после.

Роман затянулся и выпустил дым.

— Он запирался с Михой. Сначала они играли. Если Миха проигрывал, его пороли, а потом всё начиналось по-настоящему. Старик называл это zulova struktura…

Роман пробормотал по-чешски более длинную фразу.

— Вколотить мальчишке дисциплину, — коротко перевела Ивона.

— Да. Мол, щенок должен научиться проигрывать достойно.

— Почему вы ничего не сделали?

Вопрос Ивоны вырвал Романа из воспоминаний. Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Ничего не сделал? — повторил он. — Когда это началось, мне было восемь, самое большее девять. Пока я понял, что в отцовском кабинете происходит что-то ненормальное, Миха уже замкнулся. Он больше никого к себе не подпускал. Ребёнком он пережил такое, о чём я лишь годы спустя узнал, что такое вообще бывает…

— Что было потом?

Роман перевёл взгляд с Ивоны на Хогартa, затем затушил сигарету прямо о столешницу.

— Миху на пять лет отправили в интернат для детей с нарушениями поведения. В детскую психиатрию! Но там никто не верил тому, что рассказывали дети. Почти всё списывали на бред. Может, сейчас иначе, но тогда мы были бессильны.

Он стал щёлкать крышкой зажигалки — открывал, закрывал, снова открывал. Потом пристально посмотрел на Ивону.

— Попробуйте что-нибудь сделать против этой свиньи, когда вам никто не помогает. Старик тогда был референтом-стажёром по правовым вопросам в немецком посольстве. Он занимался немецкими подследственными и осуждёнными. Сейчас он, как руководитель социального отдела, подчиняется напрямую послу Германии. Такого человека не достать.

— Разве вы не могли довериться матери? — спросил Хогарт.

— Вы шутите? Мать знала. Она все эти годы прикрывала старика. Благородная дама никогда ничего не предпринимала — только смотрела в сторону. Это она умела.

Роман снова провёл рукой по подбородку.

— Она обеспечивала ему алиби, стоило мне попытаться подать заявление. Даже грозила выгнать меня из дома, если я хоть кому-нибудь скажу хоть слово. Её чёртов благополучный мирок рухнул бы. Что бы ни случилось, она до самого конца держалась бы за эту свинью. Позор, если бы кто-то узнал обо всей этой грязи, был для неё невыносимее, чем то, что её муж делал с её собственным сыном.

— А вас он…?

Хогарту не пришлось договаривать.

— Меня эта свинья ни разу не тронула, если вы об этом. Я бы голыми руками свернул ему шею.

— Нам нужно поговорить с вашим братом, — сказала Ивона. — Как это можно устроить, чтобы ваш отец не узнал?

— Трудно.

— Когда ваш отец в посольстве, мы могли бы что-нибудь организовать, — предложил Хогарт.

Роман печально улыбнулся.

— Есть другая проблема. И к старику она отношения не имеет. Не знаю, чем он все эти годы угрожал Михе, но он добился того, что тот не проронил ни слова о том, что раз в месяц происходило в его кабинете.

Ивона непонимающе посмотрела на Романа.

— Миха не говорит с двенадцати лет. Ни слова. Он немой.

Хогарт невольно подумал о любви Михи к немому кино. Возможно, его жизнь тоже была лишена звука и погружена в бесцветные оттенки серого.

— Боюсь, после смерти матери всё стало хуже.

— Болезнь вашего брата? — спросила Ивона.

Не болезнь.

Хогарт знал ответ ещё до того, как Роман произнёс его. В ту же секунду у него свело желудок, будто он проглотил ледоруб.

— Нет. Изнасилования. Они никогда не прекращались. Боюсь, после смерти матери всё стало хуже, чем когда-либо. Мне нельзя об этом думать, иначе я сверну старому козлу шею.

— Миха левша? — спросил Хогарт, повинуясь внезапной догадке.

— Да. А почему вы спрашиваете? Но он вам ничего не напишет, как и говорить с вами не станет. Насколько я знаю, он только рисует.

Некоторое время никто ничего не говорил.

— Это то, что вы хотели услышать? — наконец спросил Роман.

Хогарт кивнул. Значит, вот какое осиное гнездо имел в виду Греко.

— Спасибо, что так откровенно с нами поговорили.

— Вы первые за много лет, с кем я вообще об этом говорю. Моей жене ни слова. Она ничего не знает.

Роман поднялся.

— Надеюсь, однажды этой свинье предъявят счёт по полной.

— Мы что-нибудь предпримем против него, — заверила Ивона.

Роман не ответил, зато Хогарт насторожился. Он уже достаточно хорошо знал эту женщину, чтобы понимать: пустых обещаний она не даёт. И именно эта её черта всё сильнее его тревожила.

Роман сунул зажигалку в нагрудный карман.

— Мне надо обратно к печи.

Руки он им не подал.

— У меня ещё один вопрос, — окликнул его Хогарт.

Роман уже стоял в дверном проёме, когда обернулся.

— Вы сказали, отец играл с Михой в какую-то игру… Что это была за игра?

Роману не пришлось долго вспоминать.

— Шахматы. Большими глиняными фигурами, которые он сам обжигал.

Пока они шли по прохладной ночи к парковке, мысли в голове Хогарта теснились одна за другой.

Вообще-то он прилетел в Прагу, чтобы выяснить, что случилось с Сендлинг, где находятся тринадцать картин Октавиана, кто стоит за страховым мошенничеством и почему Сендлинг не могла подключить к делу пражскую полицию. Вместо этого Хогарт всё глубже втягивался в охоту на серийного убийцу, копался в безднах человеческих душ и вытаскивал на поверхность то, от чего его мутило и сводило желудок.

В своём основном задании он не продвинулся ни на шаг. Значит, Кольшмид и Раст завтра вечером отзовут его обратно в Вену. А самое позднее на следующий день будет похищена ещё одна жертва: её обезглавят, отрубят ей руки и завернут в ткань.

Миху по-прежнему будет насиловать отец. И однажды доктор Зайиц спросит Ивону, что нового она выяснила. Дай бог, чтобы в этот момент поблизости от Ивоны не оказалось оружия.

— Теперь я понимаю, почему Роман взял фамилию жены, — сказала Ивона.

Хогарт ничего не ответил.

— О чём вы думаете?

— Думаю, Миха — наш убийца.

— Он слишком апатичен. К тому же он сам жертва. Боюсь, мы заходим в тупик.

— День рождения Михи — тридцать первого января. Первую жертву, Хану Зайицову, его мать, нашли мёртвой первого февраля. Значит, её убили точно в тридцать третий день рождения Михи. Он левша. Следовательно, он и есть первоначальный убийца. И он убил не только собственную мать, но и всех остальных женщин.

— Звучит неправдоподобно, — возразила Ивона. — Почему тогда он не убил отца?

— Этого я пока не знаю. Возможно, потому что ещё не может направить ярость на объект собственного страха. Иногда преступнику нужны три-четыре попытки, прежде чем он наберётся мужества сделать то, чего на самом деле хочет. Предыдущие убийства — не более чем долгая тренировка.

— Вы считаете, наш убийца ещё только выходит на пик формы?

Хогарт отпер машину.

— Через два дня узнаем.

---

 

Отправить