Влтава, словно серебристо-серая лента, вилась сквозь Прагу, то здесь, то там образуя острова и узкие мысы. Река делила старинную столицу Богемии надвое, и обе половины соединяли мощные многовековые мосты.

Над водой медленно расползались полосы тумана. Золотой город пробуждался ото сна. Крыши вспыхивали в утреннем солнце. На улицах поднимали первые магазинные рольставни, разворачивали навесы, выставляли перед кофейнями ротанговые кресла — и в это время над городом пошёл на снижение самолёт Austrian Airlines.

День начался превосходно.

Питер Хогарт приземлился в Праге-Рузине с опозданием на сорок минут: из-за плотного движения десятки самолётов кружили над аэропортом в зоне ожидания. Ещё до того как забрать у стойки «Sixt» ключи и документы от зарезервированной для него машины, он успел показать фотографию Александры Сендлинг у выдачи багажа, у стоек регистрации, в аэропортовом ресторане и на стоянке такси перед терминалом. Но никто не мог припомнить австрийку с красным чемоданчиком на колёсах.

Расспросы не дали ничего — разве что Хогарт снова привык к чужому языку и освежил в памяти основательно подзабытый словарный запас.

Через час он сидел за рулём «Ауди» в подземном гараже в полукилометре от аэропорта и недоумённо смотрел на CD-проигрыватель в центральной консоли. Машину он совершенно ясно просил с кассетной декой. Коробку с кассетами Дюка Эллингтона и Мадди Уотерса, которую зря протащил в ручной клади, Хогарт швырнул на заднее сиденье.

К тому же бак у «Ауди» оказался заполнен лишь наполовину, а водительское сиденье не регулировалось. Какой-то идиот сломал фиксатор.

После короткой остановки на аэропортовой заправке он включил чешскую радиостанцию и развернул на пассажирском сиденье карту, чтобы найти кратчайший выход из лабиринта подъездных дорог. Настроение у него улучшилось только на скоростной трассе, ведущей к центру города, до которого было четырнадцать километров.

Погода в Праге стояла чуть приветливее, чем в Вене: безветренная, по-позднелетнему тёплая. И всё же в Старом городе людей было немного. Попадались туристы — с картами, фотоаппаратами, рюкзаками. Этот вид напомнил Хогарту времена, когда он сам путешествовал по Праге автостопом.

Тогда по городу он передвигался исключительно на общественном транспорте — что и теперь было бы разумнее. Сделав несколько кругов, он всё-таки нашёл место для парковки между Карловым мостом и Вацлавской площадью, в добрых десяти минутах ходьбы от отеля.

Прага не была для него чужим городом, но с последнего приезда прошло слишком много времени. За двадцать лет многое изменилось. Лишь некоторые названия улиц звучали знакомо; всё остальное казалось таким же чужим, как и людская речь, которую он понимал только отчасти.

На жильё для Хогарта заказчик не поскупился. Жёлтое четырёхэтажное здание отеля Ventana в стиле модерн стояло на Целетной, прямо перед Староместской площадью — местом, где, кажется, было собрано больше всего пражских достопримечательностей. На верхнем этаже, под самой крышей, Хогарт занял люкс с балконом и видом на пешеходную зону.

Это был тот самый номер, где четырьмя неделями раньше останавливалась Александра Сендлинг. От Терезы, сотрудницы стойки регистрации с милой стрижкой паж и безупречным немецким, он узнал, что после отъезда Сендлинг номер сдавали пять раз.

Значит, персонал пять раз убирал комнаты — и наверняка уничтожил все мало-мальски интересные следы. Тем не менее Хогарт обыскал ванную, гостиную и шкафы в спальне. Безрезультатно.

Ни в сейфе, ни под телевизором, ни в мини-баре, ни в кондиционере Сендлинг не оставила никакого сообщения. И уж тем более — не в бачке унитаза и не в батарейном отсеке пульта от телевизора, куда сам Хогарт в щекотливой ситуации непременно спрятал бы записку.

Похоже, племянница Раста не подозревала, что за ней, возможно, наблюдают. Или что она попала в список целей тех страховых мошенников, с которыми связалась.

Разобрав чемодан, Хогарт вышел на балкон выкурить сигарету — как всегда, когда нужно было подумать. Между домами доносился далёкий шум машин. Пока он прикидывал, с чего начать поиски, пешеходная зона постепенно наполнялась людьми.

Староместская площадь была огромна. Её обрамляли здания всех эпох. Остроконечные фронтоны, часовые башни, эркеры — этот вид напомнил Хогарту панораму с Пражского Града.

В прошлый раз он был здесь в кроссовках, с рюкзаком за плечами, с билетом «Interrail» в руке и пятьюстами кронами в кармане. Три месяца подряд по выходным он драил кухни в разных ресторанах, таскал ящики с пивом и чистил туалеты, чтобы заработать на койку в молодёжной гостинице.

Наверное, большинства заведений, где он тогда работал и литрами пил чёрный кофе, давно уже не существовало.

К концу его автостопного отпуска виза была давно просрочена, и австрийскому посольству пришлось организовывать его выезд поездом. Как же бушевал тогда отец, называя его легкомысленным мальчишкой! Но эти воспоминания у Хогарта никто отнять не мог. Он даже немного ими гордился.

К счастью, сегодня, будучи мужчиной на пороге кризиса среднего возраста, он не стал таким же упёртым и консервативным, каким когда-то был его отец. В нём всё ещё жила жажда приключений — особенно если предстояло разгадать загадку или вывести преступников на чистую воду.

Звонок мобильного вырвал его из воспоминаний. На дисплее высветился номер брата.

Курт, почти на три года младше, держал в центре Вены кабинет хиропрактика и имел всё, чего не было у Хогарта: дом, семью и постоянный доход. Зато у Курта были и проблемы, которым Хогарт не завидовал, — с налоговой и с женой.

— Привет, Курт.

— Привет, Большой! — Голос у Курта звучал расслабленно, а это почти наверняка означало, что настроение у него отличное. — Заглянешь к нам сегодня на ужин?

— Я только что приехал в Прагу.

— И что ты делаешь в Праге? Охотишься за шеллачными пластинками и подписанной биографией Кафки? Так у тебя же всё это уже есть.

— Работа, — сказал Хогарт. Больше он раскрывать не собирался. — Как твоя жена?

— Умеешь ты испортить человеку настроение. Понятия не имею.

— А Татьяна?

— Да как может быть у этой мелкой? Собирается проколоть себе пупок… На её жирном пузе это будет смотреться просто ужасно… Ай! Она стоит рядом. Передаёт привет.

— Спасибо.

Хогарт ухмыльнулся. Татьяна, семнадцатилетняя дочь Курта, была какой угодно, только не жирной. Она ездила на ярко-синей тюнингованной «Aprilia», дважды в неделю тренировалась в боксёрском зале и играла на басу в панк-группе под названием «Johnny Depp».

Было лишь вопросом времени, когда она и её подружки по группе в дополнение к готической татуировке обзаведутся ещё и пирсингом. Но, несмотря на диковатую внешность, Татьяна была умна как бритва и с первого класса училась на отлично. Иначе Курт никогда не спускал бы ей её выходки.

— Вообще-то мы с Татьяной хотели устроить сегодня семейный вечер с твоим участием. Будет лазанья. И ещё она выиграла на конкурсе групп кофемашину — эта штука даже капучино с ванильным вкусом делает.

— Мерзость.

— А вдобавок сегодня по телевизору показывают «Третьего человека». Эй, Большой, «Третьего человека»!

Хогарт был выше Курта на полголовы, но брат называл его Большим ещё и потому, что он был старше. Хогарт так и не обзавёлся ни семьёй, ни домом, и всё же в глазах Курта он по-прежнему оставался более взрослым из них двоих. И это, похоже, уже никогда не изменится.

— Заманчиво, но не выйдет. Я вернусь только через четыре дня.

— Четыре дня? То есть завтра на блошином рынке тебя не будет?

— Именно.

— Конрад встанет за твой прилавок?

— Забыл ему позвонить.

— А мои фильмы по Эдгару Уоллесу ты уже продал?

— Как я мог их продать, если я в Праге?

— Логично. Похоже на работу… Татьяна спрашивает, о чём твоё дело. Или ты сейчас не можешь говорить? — Курт понизил голос до шёпота. — Тебе кто-то держит пушку у головы?

— Речь о картинах маслом.

— Ты — и картины? Они что, не нашли для этой работы кого-нибудь другого?

На том конце засмеялись оба.

— Народ, мне пора. Позвоню, когда вернусь.

Он отключился.

Последний вечер, который Хогарт провёл вместе с братом, остался где-то в прошлых месяцах. Встреча с Куртом и Татьяной, возможно, на пару часов выбила бы его из рабочей колеи. И, главное, помогла бы забыть Еву, которая всё время крутилась у него в голове.

Всегда именно женщины заставляли человека ломать голову.

У брата теперь было не лучше. С дочерью Курт ладил прекрасно, а вот с женой напряжение нарастало. Сабина была перфекционисткой, безжалостно помешанной на порядке и гармонии. Малейшее отклонение от нормы выбивало её из равновесия.

По её мнению, Татьяна была в трудном возрасте. На самом деле сама Сабина была слишком зажата, чтобы хоть сколько-нибудь всерьёз говорить о проблемах в отношениях.

Хогарт давно перестал пытаться понять, что Курт нашёл в Сабине. Сам он с ней ладил не то чтобы блестяще — зато и видел её редко. В конце концов, Сабина никогда не присоединялась к ним по пятницам, когда он вместе с Куртом и Татьяной смотрел чёрно-белую классику на «Arte», слушал в комнате Татьяны демозаписи её группы или спорил на десять евро, кто сможет умять больше гамбургеров в «McDonald’s».

Иногда после школы Татьяна заходила к нему в офис — на третьем этаже старого дома, прямо под его квартирой, — чтобы покопаться в папках или выпытать подробности уже закрытых дел. С пятнадцати лет она твёрдо решила, что станет не учительницей, как мать, а страховым детективом, хотя Хогарт уже много лет пытался выбить из неё эту дурь.

Его работа была далеко не такой захватывающей и интересной, какой представлялась племяннице.

Возможно, ему просто стоило рассказывать о своих делах скучнее.

Хогарт затушил сигарету о перила балкона. Работа звала. Пока горничные ещё застилали постели в номерах, он хотел продолжить расспросы. Свежевымытый, в удобных джинсах, поло и пиджаке, он вышел из люкса.

Бармен отеля дважды обращал внимание на Сендлинг. Она сидела одна у стойки далеко за полночь, рассеянно слушала бренчание пианиста и заказывала сухие мартини с оливками. Официантка в ресторане тоже запомнила венку с красным женским галстуком. Такую внушительную женщину не сразу забудешь.

Сендлинг всегда завтракала около десяти, несколько раз ужинала в отеле и чаще всего пила при этом мартини. Она всегда была одна, никогда не звонила, не получала сообщений на стойке регистрации, и ни разу — если не считать такси — за ней не приезжали к отелю.

В счёте за номер значились только час платного телевидения с двух до трёх ночи и пачка арахиса из мини-бара. Ни одного звонка из номера. После того как Сендлинг выписалась, её больше никто не видел.

К обеду первые пять тысяч крон Хогарта испарились. Если бы он не знал того, что знал, он легко счёл бы Сендлинг неприметной туристкой, страдавшей бессонницей. Единственная зацепка, которая у него оставалась, заключалась в том, что у неё не было водительских прав. Значит, она зависела от такси.

Ещё за тысячу крон Тереза помогла ему с переводом, когда он обзванивал городские таксомоторные компании. В Праге издавна соседствовали два языка — чешский и немецкий, — но лишь немногие местные свободно владели немецким. К вечеру у Хогарта был список поездок, хотя Хельмуту Расту он обошёлся в кругленькую сумму.

За ранним ужином в ресторане богемской кухни «У паука» напротив отеля Хогарт перелистывал страницы компьютерной распечатки. В этот час зал был ещё почти пуст, и в одинокой нише, при свечах, он мог разложить бумаги, не привлекая внимания.

Он просмотрел список такси: двенадцать поездок. Особенно деятельной эту женщину назвать было нельзя. Поскольку никто никогда не видел, чтобы Сендлинг говорила по телефону, такси она, должно быть, каждый раз вызывала из номера — по мобильному. Двенадцать раз её забирали от отеля. Одиннадцать оплат наличными, одна-единственная — кредитной картой.

Хогарт отыскал пункты назначения на карте города. Четыре раза — Национальная галерея. Дважды — район вилл у Пражского Града. По одному разу — оперативный центр пожарной охраны, криминальная полиция, химическая лаборатория и австрийское посольство; вероятно, она пыталась выяснить, кто отвечает за какую бюрократическую волокиту.

В день отъезда, примерно в то же время, когда Сендлинг оставила сообщение на автоответчике в офисе Medeen & Lloyd, за ней приехало такси для поездки в сторону аэропорта. Не в аэропорт — только в ту сторону. Примерно в девяти километрах от центра поездка закончилась на Пивонковой улице.

Хогарт нашёл это место только у самого края городской карты. Так далеко от центра не было ничего, кроме пашни и просёлочных дорог, и всё же Сендлинг, должно быть, что-то искала именно там. Там же она и исчезла.

Ещё одна деталь не давала ему покоя: поездка, за которую Сендлинг расплатилась кредитной картой. Такси отвезло её в узкий переулок к югу от Йозефова, между берегом Влтавы и Старым городом, неподалёку от отеля, — на Бернардигассе.

Почему именно эту поездку она оплатила картой? Уж точно не потому, что у неё кончились наличные: на следующий вечер за такси в сторону аэропорта она расплатилась купюрами. Возможно, хотела зафиксировать этот маршрут — оставить, так сказать, свидетельство для потомков. Быть может, это был её способ прятать сообщения в батарейном отсеке пульта.

Так или иначе, теперь у него было два места, где имело смысл продолжить поиски: Пивонкова улица за городом и Бернардигассе у Йозефова.

В это время года по вечерам быстро холодало. К тому же от Влтавы тянуло влажным ветром. Засунув руки в карманы пальто, Хогарт вышел из отеля и через Старый город направился к Бернардигассе.

По дороге ему попадались кукольные театры и маленькие сцены, тесно лепившиеся друг к другу в артистическом квартале. «Cabinet Bizarre» предлагал «Фауста» Гёте в виде театра теней — с неоновым светом и визуальными эффектами. Другие афиши и витринные фотографии зазывали на «Laterna Magika» или на представление мистического «Circo Magico». В «Black Light Theatre» шли кукольные спектакли с оптическими иллюзиями.

На тесном помосте, отведённом актёрам, оставалось только прибегать к иллюзиям, чтобы зачаровать публику, — и пражские артисты были в этом мастерами.

Узкие боковые улочки с многочисленными театральными подмостками и крошечными кинозалами Хогарт живо помнил ещё с прошлого приезда в Прагу. Тогда он часто ходил в чешские артхаусные кинотеатры — не столько ради фильмов, сколько ради неповторимой атмосферы скрипучих откидных кресел, чёрных бархатных занавесей и мерцающих проекторов.

Возможно, отсюда и взялась его любовь к старой чёрно-белой классике, которая раскрывалась в полную силу не на DVD, а только на настоящей киноплёнке. Изображение должно было мерцать, звук — шуршать и царапать ухо. Только тогда всё становилось подлинным: как и сам фильм, киноплёнка тоже рассказывала свою историю.

Погружённый в воспоминания, он дошёл до Йозефова. Кованые уличные фонари напомнили ему Вену — как и многое здесь, они были наследием монархии. Туристов можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Да и на что здесь было смотреть, кроме ветхих подъездов и вмурованных в тротуар мозаик, которые, казалось, никогда не реставрировали? Этот квартал с узкими переулками, булыжной мостовой, витиеватыми фасадами и тесными площадями выглядел забытым гетто.

То и дело из тёмных ниш, из-за мусорных баков или ржавых почтовых ящиков выглядывали любопытные лица. Из задних дворов тянуло гнилой зеленью, и этот запах напомнил Хогарту бедные кварталы Вены, где он вырос.

С этим неразрывно связывалась и память об отце — тонком, умном человеке, к которому Хогарт всегда испытывал уважение. Но вместе с тем отец был доверчивым дураком: он продолжал верить в хорошее в людях даже тогда, когда партнёры уже почти открыто его обманывали, — до тех пор, пока его бакалейная лавка окончательно не обанкротилась.

Потом выяснилось, что жена ему изменяет, а довеском последовал катастрофический развод. Довольно много для девятилетнего мальчишки, который, в отличие от отца, очень рано научился никому не доверять.

С тех пор Хогарт не раз спрашивал себя, не засел ли финансовый крах старика у него так глубоко в костях, что именно поэтому он стал страховым детективом. Не сводилось ли всё к желанию ловить мошенников, которые обводят других вокруг пальца? Может быть, своей работой он пытался исправить то, чему в юности не сумел помешать: иногда правду скрывают — и она так никогда и не выходит на свет.

Уличный фонарь замигал. Пахло конским навозом. Судя по плакату на углу дома, здесь за пятьсот крон можно было заказать прогулку в экипаже по маршруту Кафки или Голема. Значит, ночные экскурсии по старой Праге всё ещё существовали.

Дважды путь Хогарта пролегал под сводчатым виадуком, сквозь брюхо дома, пока он не вышел во двор, в дальнем конце которого косой проход вёл к следующей боковой улице. Там ему почудился отдалённый, гулкий стук копыт по булыжнику, доносившийся через лабиринт каменных стен.

В тот же миг в конце переулка, громыхая, проехал фиакр. Пассажирская кабина была пуста, а кучер свесился на козлах, словно спящий.

За следующим поворотом Хогарт наконец вышел на Бернардигассе. Трудно было поверить, но она оказалась ещё уже: между покосившимися стенами домов никакая карета уже точно не прошла бы.

Что же Сендлинг здесь понадобилось?

Уж точно не ностальгическая прогулка ради старых патрицианских домов: «У аиста», «У лошадиной ноги», «У золотого единорога», «У холодного пристанища» или «У каменного колокола». Ржавые медные таблички висели над заведениями, где давно уже не бывало гостей: двери и окна были заколочены досками.

Похоже, теперь эти дома служили другой цели. В подъездах торчали бродяги, у стен стояли статные цыганки с накрашенными веками; их смех обрывался, едва они замечали Хогарта. Женщины толкали друг друга локтями и кивали ему. Вокруг зашептались.

Хогарт широким шагом переступил через какого-то пьяницу. В своём пальто верблюжьего цвета он вдруг почувствовал себя чужаком. И всё же стал показывать фотографию Сендлинг. Он ищет свою sestra — сестру. За сто крон в ответ он получил недвусмысленную улыбку — и больше ничего.

Да и кто мог запомнить женщину, которая была здесь больше трёх недель назад?

К концу Бернардигассе становилась шире и выходила на небольшую открытую площадь. Другой возможности не было: такси, должно быть, остановилось здесь, чтобы высадить Сендлинг.

На углу находился бордель — «Papousek», единственное заведение со световой вывеской. Попугай над дверью поочерёдно мигал красным, жёлтым и зелёным. По субботам заведение открывалось уже в семь вечера.

Хогарт вошёл внутрь, сел за стойку, заказал чашку чёрного кофе и закурил. Не прошло и минуты, как к нему подошли две женщины. Они были похожи на сестёр и чертовски хороши собой: одна — с чёрной гривой, другая — с рыжими волосами до плеч. Им было лет по двадцать, может, меньше.

При виде рыжей в чёрном белье и туфлях на высоченных шпильках тело Хогарта отозвалось само собой. Женщине хватило короткого взгляда, чтобы всё понять. Клиент созрел. Улыбаясь, она подсела к нему за стойку и, не спрашивая, отпила из его чашки.

— Привет, здоровяк. Рано ты сегодня вышел, — сказала она по-английски.

На мгновение Хогарт задумался, не забыть ли о поручении на часок. Уже полгода он не спал ни с одной женщиной, а эта малышка могла бы вышвырнуть его в другое измерение… как в первый раз с Евой… И вдруг он увидел её перед собой.

— Что такое? — спросила рыжая.

— Ничего.

Он всё ещё думал о бывшей. Образ никак не уходил из головы. Возбуждение сошло на нет. Он не мог даже мысленно переспать с другой женщиной так, чтобы Ева всё ему не испортила. Хотя она давно уже была замужем за мистером Кока-Колой.

Рыжая надула губы.

— Жаль. С тобой было бы хоть какое-то приятное разнообразие.

— В другой раз, — соврал Хогарт.

Он достал бумажник и показал ей фотографию Сендлинг.

— Я ищу свою сестру.

Покачав головой, рыжая исчезла. Ни одна из её коллег тоже не пожелала узнать женщину на снимке. Только бармен, казалось, был чуть разговорчивее. Если Хогарт мог ему верить, уже несколько месяцев ни одна женщина в этом ночном клубе не появлялась — разве что работала здесь.

Хогарт несколько раз упомянул, в каком отеле остановился, раздал карточки со своим мобильным номером и оставил щедрые чаевые — обычная процедура. Возможно, кто-нибудь ещё что-то вспомнит, если захочет немного подзаработать.

Снаружи Хогарт пересёк площадь и пошёл по самой широкой улице. Здесь начинался квартал клубов и ночных баров. Из заведений доносилась приглушённая музыка.

Он вызвал такси. Прежде чем возвращаться в отель, он хотел восстановить последнюю поездку Сендлинг. Для субботнего вечера улицы были странно пусты, так что до западной окраины города он добрался всего за полчаса.

Пивонкова улица оказалась короткой аллеей, пересекавшей шоссе. Отсюда до аэропорта на машине было не больше десяти минут. На одном углу располагались стоянка такси и автобусная остановка, на противоположной стороне — ресторан и танцевальный клуб.

В эту субботу здесь наверняка было оживлённее, чем в тот четверг вечером три недели назад. И всё же на гостевой парковке Хогарт насчитал всего шесть мопедов и вдвое меньше машин.

Для деревенской молодёжи это, конечно, была единственная возможность развлечься в этой глуши. Но и для страхового детектива место подходило: перед самым вылетом в Вену спокойно привести в порядок материалы дела и без помех выпить мартини с оливкой.

Девочка, почему именно здесь?

Танцевальный клуб назывался «Sochor» — «Лом». Когда Хогарт вошёл в эту дыру, он понял, почему она так называется. В дискотеке играло техно, да так громко, что сперва он не расслышал вышибалу, который пытался содрать с него тридцать крон за вход.

Как Хогарт увидел на афише, в этот вечер за пультом стоял диджей одного пражского радио. Так далеко за городом он такого не ожидал. Расспрашивать здесь кого-нибудь о Сендлинг было пустой тратой времени.

На танцполе, полностью затянутом искусственным туманом, двигались несколько девушек, разглядывая себя в зеркалах, а парни сидели у бара. Хогарт отказался и от входа, и от бесплатного напитка и перешёл в соседний ресторан, где было куда тише.

Над массивными деревянными столами тоже висели едкие клубы дыма, но здесь по крайней мере можно было разговаривать. По пути к свободному столику с клетчатой скатертью и низко свисавшей грубоватой лампой Хогарт бросил несколько монет в музыкальный автомат: Johnny Winter, Count Basie и что-то из Eagles.

Почему-то меланхолия Hotel California подходила этой забегаловке. Официант, бородатый великан в хлопчатобумажной рубахе и подтяжках, бросил на него одобрительный взгляд. Похоже, техно из соседнего зала ему тоже было не по вкусу.

В глубине ресторана стояло несколько назойливо мигающих игровых автоматов, два бильярдных стола и ряд мишеней для дартса, возле которых шумно веселилась компания подростков.

Прежде чем расспрашивать их, Хогарт решил заняться персоналом. Сначала заказал чашку кофе — чёрного, без сахара. Затем на своём ломаном чешском выяснил, что официант три недели назад действительно был на смене, но Александру Сендлинг вспомнить не мог.

На вопрос, знает ли он Бернардигассе, Хогарт получил в ответ лишь ухмылку. Официант подозвал бармена — шепелявого старика с заячьей губой, — и Хогарт узнал, что дама в «Papousek» за целый вечер обходится столько же, сколько в Вене за четверть часа.

Очевидно, бармен принял его за туриста в поисках особых развлечений. Хогарту было слишком утомительно развеивать недоразумение. Пусть считает его чокнутым извращенцем — лишь бы нашёлся след Александры Сендлинг.

Хогарт показал ему фотографию. Manželka — жена, мол, пропала. Бармен покачал головой и шепеляво цыкнул.

После этого Хогарт подошёл к компании, игравшей в бильярд. Он показал снимок Сендлинг, но никто не мог вспомнить эту женщину. А Бернардигассе? Там они знали только бордель, который, похоже, пользовался в Праге известностью.

Между делом Хогарт упомянул, что живёт в отеле Ventana, и раздал несколько визиток со своим мобильным номером. Он знал, что эта акция ничего не даст — не в привычном смысле. Никто ему не позвонит, это было ясно, но в подобных случаях приходилось набиваться людям в знакомые и хоть чем-то бросаться в глаза.

Ему нужно было привлечь внимание того, кто знал похитителя или убийцу Сендлинг. Только тогда поползёт слух: в Прагу приехал чужак, который вынюхивает и задаёт неприятные вопросы.

Не он найдёт того, кто виновен в исчезновении Сендлинг, — тот сам найдёт его. А если при этом всплывёт слово «жена» или «сестра», Хогарт будет знать, за что зацепиться. Возможно, действовать так было ошибкой, но если нужно выдать результат за четыре дня, другого выбора не оставалось.

Когда вскоре после полуночи он вернулся в свой гостиничный номер, то рухнул в постель мёртвым от усталости.

---

 

Отправить