Центр Вены, вечер пятницы. Обычный час пик. В воздухе висели облака выхлопных газов, жестяной поток машин медленно тянулся по улицам, словно вязкая лава. Похоже, все разом решили ехать домой. Все — кроме Питера Хогарта.

Его работа начиналась только сейчас. Большинство руководителей компаний ничуть не смущалось тем, что они нанимали его перед самым уик-эндом. Пока другие наслаждались свободным временем, ему предстояло продираться сквозь горы бумаг, чтобы уже в понедельник утром представить первые результаты. Как правило, так и происходило.

В конце концов, ради работы он делал всё. Личной жизни у него сейчас всё равно не было, но заказчикам об этом знать не обязательно. К тому же некоторым клиентам работу в выходные можно было выставить по двойному тарифу.

Хогарт вырулил из автомобильной колонны и втиснул «Шкоду» в боковой переулок у Дунайской набережной. Могучая стеклянная башня в конце следующей аллеи вполне могла бы сойти за проект Даниэля Сваровски. В голубоватых стёклах, мерцавших сквозь кроны деревьев, отражалось вечернее солнце.

Под ленивым присмотром объективов камер наблюдения Хогарт направил машину на гостевую парковку перед офисным зданием. Двигатель заглох, Дюк Эллингтон умолк в радио. Когда Хогарт вышел, ветер едва не вырвал у него из руки дверцу. В салон залетели листья.

Одного взгляда на горизонт хватило, чтобы настроение Хогарта рухнуло ниже некуда. Один из последних погожих летних дней подходил к концу. Чёрный фронт туч уже наползал на солнце. В детстве он любил осенние грозы и готов был проехать на велосипеде немалое расстояние только ради того, чтобы промчаться по самым глубоким лужам.

Но с тех пор как ему исполнилось сорок, дождливую погоду он возненавидел. Стоило воздуху стать сырым, начинало ныть бедро.

Хогарт закинул пиджак на плечо, взбежал по мраморным ступеням к стеклянной вращающейся двери и проскользнул в вестибюль прежде, чем упали первые капли. Одиннадцать этажей над ним занимал венский филиал международного страхового гиганта Medeen & Lloyd.

Здесь не оформляли обычные домашние полисы — здесь страховали ценности на миллионы: скаковых лошадей, бриллианты, ретроавтомобили, барочные полотна, товарные составы, авиалинии и целые флотилии нефтяных танкеров. Вдобавок компания предлагала список услуг длиннее венского отраслевого справочника.

Более двухсот торговых представительств по всему миру и два миллиарда евро годового оборота делали Medeen & Lloyd одним из великанов рынка. Хогарт знал эти цифры. Он уже не раз работал на Medeen & Lloyd и регулярно контактировал с сотрудниками выездной службы.

На этот раз, однако, Хельмут Раст, директор правления и управляющий венского филиала, лично пригласил его на директорский этаж. На первый взгляд это звучало внушительно, но с тем же успехом могло ничего не значить. В конце концов, отец Хогарта был близким другом Раста. Так что этот визит мог обернуться чем угодно — от нового заказа до старых воспоминаний.

Приколов к груди гостевой пропуск, Хогарт вышел из лифта на одиннадцатом этаже. Сухой воздух скрёб горло, будто наждачная бумага. В здании пахло пластиком и волокнами кошмарно-красного ковра, бесконечно тянувшегося по коридорам.

Едва двери лифта закрылись, как перед Хогартом распахнулась дверь кабинета, и в коридор вышел Хельмут Раст. Как всегда, на высоком мужчине с реденьким венчиком волос и фигурой пугала был один из лучших костюмов, какие Хогарту доводилось видеть.

Но в этот вечер старый джентльмен казался ещё древнее обычного. Мешки под глазами покраснели, руки — усеянные старческими пятнами — были узловаты, как корни. Лицо прорезали морщины тревоги, но этот человек упрямо противился переходу с директорского этажа на пенсию. Фирма, подчинённые и заседания наблюдательного совета были нужны ему так же, как старому паровому котлу — уголь.

— Привет, парень. Рад тебя видеть, — проскрипел Раст.

Хогарт хотел протянуть ему руку, но Раст обнял его за плечи.

— Шикарный костюм, — сказал Хогарт. — Тебе идёт.

— Помолчи. Терпеть не могу, когда мне врут, — выдавил Раст в своей обычной брюзгливой манере. — Когда на твоих плечах будет столько же лет, сколько на моих, тебя замучают подагра, усталые кости, трухлявые суставы и геморрой размером с апельсины. — Он сжал руку в кулак. — Будешь благодарить Господа, если день начнётся с безболезненного похода в сортир. Но всё это сейчас второстепенно. У нас на шее проблемы похуже. Об этом позже.

Раст стиснул его плечо.

— А вот ты выглядишь хорошо, парень. Высокий, крепкий — весь в отца.

Хогарта постоянно сравнивали с отцом, который умер уже шесть лет назад. Он всё ещё живо помнил слова, сказанные Растом на похоронах.

Всю жизнь твой отец пытался пробиться наверх, но ему просто не хватало правильного чутья. Он был слишком честен для этого мира и слишком часто позволял своим партнёрам, этим стервятникам, водить себя за нос.

Отец Хогарта и правда был видным мужчиной, и, возможно, сын унаследовал его внешность. Но с сединой на висках, каждое утро понемногу оттеснявшей его чёрные волосы, Хогарт вовсе не выглядел молодцом, над которым годы не властны.

Он взваливал на себя слишком много работы и свёл личную жизнь к минимуму. Те немногие разы в году, когда он навещал мать, рылся на блошиных рынках, ходил на фестивали короткометражного кино или договаривался поужинать с Куртом, младшим братом, и его дочерью, можно было пересчитать по пальцам одной руки.

С тем же успехом он мог отказаться и от этих жалких остатков личной жизни; никто бы не заметил. Его трудовой энтузиазм был не более чем защитным механизмом, попыткой забыть Еву, — он знал это лучше кого бы то ни было.

Но как можно было забыть Еву?

Она ушла от него к управляющему из Coca Cola — седовласому мужчине в костюме в тонкую полоску, на пять лет старше Хогарта. Причина лежала на поверхности. Ева постоянно злилась из-за всякого хлама, который он регулярно притаскивал с обменных ярмарок и которым забивал квартиру. Он снова и снова обещал исправиться. Но просто не мог иначе — эта тяга сидела в нём намертво.

Возможно, Ева так и не смогла смириться и с тем, что физическая боль делала из него угрюмого циника. Из-за более короткой правой ноги таз у него располагался криво. Если присмотреться, было заметно, что он слегка хромает. В холодные дождливые дни тянущая боль в позвоночнике мучила его сильнее, в солнечные — меньше.

Врачи уже много лет предрекали, что боли будут усиливаться, но пока он каждый день пробегал свой круг по Венскому лесу, ему удавалось держать их в узде.

И всё же, несмотря на весь свой цинизм, он всегда умел заставить Еву улыбнуться — чего мистеру Coca Cola не удавалось. Но стоило задуматься, и приходилось признать: пожалуй, это было всё, в чём он его превосходил.

Возможно, их отношения распались ещё и потому, что он так и не сделал Еве предложения, с которым мистер Менеджмент не стал тянуть и месяца. После расставания Хогарт остался один, и сравнение с хромым циником подходило ему как никогда: безобидный, но всё-таки кусачий — качество, весьма полезное в его профессии.

Он был фрилансером, как теперь принято говорить, хотя сам называл себя страховым детективом. Так звучало основательнее. Иногда он расследовал кражи со взломом или якобы угнанные автомобили, но чаще брался за дела покрупнее — несчастные случаи с людьми, иногда доходившие даже до убийства.

О чём бы ни шла речь, каждый страховой мошенник верил, что нашёл идеальную схему для абсолютно правдоподобного обмана. Но почти всегда они допускали ошибку. Работа Хогарта состояла в том, чтобы эту ошибку найти, — и в этом он был хорош.

Поскольку из договоров он неизменно вычёркивал пункт о запрете работы на конкурентов, Питер сотрудничал сразу с несколькими страховыми компаниями; причём именно маленькие фирмы платили куда пунктуальнее больших концернов. Medeen & Lloyd был как раз таким концерном, задерживавшим платежи, и даже личное знакомство с директором правления тут Хогарту не помогало.

Раст остановился перед обитой дверью кабинета.

— Твой чешский всё ещё так же хорош, как раньше?

— Я давно не практиковался. А что?

— Сейчас узнаешь.

Раст открыл дверь и пропустил его вперёд.

Переговорную погрузил в сумрачный полусвет закат, затянутый облаками. У окна стояли двое мужчин: великан с плечами шириной со шкаф и коротышка с блестящим боковым пробором.

— Питер, я хочу представить тебе двух господ. Магистр Кольшмид, руководитель нашего отдела выездной службы, и Вальтер Седлак, наш сотрудник внутренней безопасности.

Кольшмид, меньший из двоих, выступил первым. Хогарт дал ему лет сорок пять. На нём был костюм в тонкую полоску, рукопожатие у него оказалось крепким, а держался он, несмотря на рост, увереннее многих представителей, с которыми Хогарту доводилось встречаться.

Правда, за последние двадцать лет Хогарт не видел ни одного человека с таким количеством помады в волосах. Это не вязалось с остальным профессиональным обликом Кольшмида; возможно, у него просто был неудачный консультант по стилю.

Сотрудник безопасности, словно нарочно для контраста, носил костюмные брюки с широким ремнём и простую чёрную рубашку-поло. Его предплечья были так же загорелы, как и кожа головы под короткой щетиной волос. Седлак держал руки скрещёнными на массивной груди.

Резкие черты лица, узкие очки без оправы и широкий рот напомнили Хогарту акулу. Почему управляющие в вопросах безопасности вечно нанимают именно таких типов? Хищник даже не потрудился подать Хогарту руку, что того нисколько не удивило.

Хогарт привык: охранники игнорировали всех вокруг. Вежливость никогда не входила в их репертуар.

Когда Раст опустился в кожаное кресло во главе длинного конференц-стола, Кольшмид и Хогарт сели напротив друг друга по его длинным сторонам. Для такой небольшой компании стол был непомерно велик. На зеркальной столешнице стояли только кофейная посуда, несколько папок и диктофон. Акула тем временем остался у окна, скрестив руки на груди.

Пока мужчины молча наблюдали за Хогартом, он выложил из карманов пиджака автомобильные ключи, мобильный телефон и сигареты и положил перед собой на стол. Это был его пунктик. Он терпеть не мог сидеть на переговорах с набитыми карманами.

Как всегда в начале важных встреч, атмосфера сперва оставалась напряжённой. Никто не предложил Хогарту кофе, никто не завёл светскую беседу о погоде, никто не пошутил, чтобы разрядить обстановку. Можно было подумать, он ввалился прямо в разгар ссоры.

Возможно, эти двое не знали, что Хогарт уже работал на Medeen & Lloyd, и его визит выглядел для них так, будто Раст пристраивает на работу обанкротившегося знакомого. Так или иначе, поскольку он прекрасно жил и без протекции, Хогарт намеревался сперва выслушать их, а потом решить, интересует ли его это дело и есть ли у него вообще шансы на успех.

Во всяком случае, Расту следовало немедленно растопить лёд между ними, пока атмосфера не промёрзла окончательно. Но когда Раст открыл рот, стало только хуже. Он криво улыбнулся Кольшмиду, потом просиял Хогарту так, что от этого мог заболеть живот.

— Как вы знаете, Питер Хогарт славится своей настойчивостью. Он изучил ремесло с самых низов и обладает многолетним опытом в нашем деле. Он умён и знает все уловки отрасли, не так ли? — Раст откашлялся. — Насколько мне известно, мы и сами уже не раз привлекали его к особенно запутанным случаям.

Кольшмид забарабанил пальцами по папке, словно именно таких авансов и опасался. Хогарт мог представить, какой скепсис сейчас в нём поднимается. На Акулу он даже не взглянул.

Теперь перед этими двумя он выглядел не только любимчиком начальства по протекции, но ещё и самодовольным всезнайкой — и это при том, что он даже рта не раскрыл.

Отличное начало.

Больше всего ему хотелось встать и уйти.

Раст откинулся в кожаном кресле, и на этом представление закончилось.

Пока Кольшмид начал излагать суть дела, Хогарт сам налил себе чашку кофе. Хотя эту бурду он всегда пил чёрной и без сахара, слушая кого-нибудь, он размешивал её ложечкой. Смотреть на воронку в чашке помогало ему держать мысли в движении.

Это был всего лишь ещё один пунктик — такой же, как дурацкая привычка после расставания с Евой пить не Coca Cola, а Pepsi.

Кольшмид посмотрел на него.

— Вам что-нибудь говорит имя Октавиан Венцель?

Хогарт покачал головой.

— Венцель родился в 1599 году в пражском Старом городе. Уже в девятнадцать лет он отправился в Бельгию, где был принят в антверпенскую гильдию живописцев и, среди прочего, работал на Рубенса. После пребывания в Англии и Италии, вернувшись в Прагу, Венцель был буквально завален заказами. С тех пор он называл себя только Октавианом. Он стал величайшим богемским художником своего времени и, хотя умер уже в сорок два года, оставил огромное наследие.

— Сегодня его картины маслом наряду с полотнами Рембрандта, Рубенса и ван Дейка считаются одними из прекраснейших экспонатов барокко. Нас интересуют тринадцать масляных портретов, созданных Октавианом в антверпенский период, — портреты Иисуса Христа и его апостолов. До начала двадцатого века эта серия картин всегда оставалась единой и находилась в частных собраниях — сперва нидерландских, позднее итальянских коллекционеров.

— Но в 1911 году мюнхенский арт-дилер Юлиус Кёлер прервал почти трёхсотлетнюю традицию: он приобрёл собрание и распродал его по частям. Сегодня эти картины, известные среди знатоков искусства как серия Кёлера, рассеяны по всему миру и выставляются в музеях Дрездена, Брюсселя, Берлина и Флоренции.

Кольшмид сделал паузу. Раздражённо посмотрел на кофейную чашку Хогарта.

— Не могли бы вы прекратить это звяканье?

Не говоря ни слова, Хогарт вынул ложечку из чашки и пригубил кофе. Варево имело вкус помоев и было, без всякого сомнения, худшей бурдой из всех, какие ему доводилось пить. С отвращением он отодвинул чашку в сторону.

Кольшмид приподнял бровь.

— У вас есть вопросы?

— Не передадите воду?

Сбитый с толку, Кольшмид пододвинул к нему бутылку и стакан.

— Ещё вопросы?

Хогарт покачал головой. Неторопливо налил газировки, позволив пене подняться в стакане.

Искусство не входило в число его специальностей. Обычно страховые компании нанимали его, когда кто-нибудь отрезал себе руку шлифовальной машинкой, чтобы получить выплату; иногда к нему обращались адвокаты — проверить, не изменяет ли кто-нибудь жене. Но Октавиан и барочные полотна? Он с трудом отличил бы детский рисунок от современной живописи.

— Менее чем через три месяца исполнится триста шестьдесят пять лет со дня смерти Октавиана, — продолжил Кольшмид. — По этому случаю устраивается уникальная мировая выставка его работ. Она продлится до пятнадцатого декабря. Ради неё тринадцать картин серии Кёлера впервые почти за сто лет снова собрали вместе, чтобы представить в Национальной галерее в Праге.

Прага! Вот почему Раст спросил, говорит ли он по-чешски.

Кольшмид передал Хогарту глянцевый проспект, раскладывавшийся втрое. На развороте был изображён цикл картин.

«Кающийся апостол Пётр» прибыл из Эрмитажа в Санкт-Петербурге, «Симон» — из музея Гетти в Лос-Анджелесе; ещё по одному портрету — из галереи Питти во Флоренции, августинской церкви в Антверпене и Королевских музеев изящных искусств в Брюсселе, прочитал Хогарт в набранных мелким шрифтом сносках. «Иисус» и «Святой Фома» происходили из собрания графа Спенсера из Олторпа, Нортгемптоншир; ещё две картины — соответственно из Дрезденской галереи и Государственного музея в Берлине.

Кольшмид потянулся через стол и шариковой ручкой указал на две репродукции.

— Двух апостолов — Варфоломея и Иуду Фаддея — доставили в Прагу самолётом из венского Музея истории искусств. Лучшие экспонаты, если позволите мне такое суждение. Одна только организация воссоединения этой коллекции, заняла три года.

Хогарт рассматривал Иисуса и апостолов. Даже на маленьких репродукциях картины выглядели так, словно изображённые мужчины были живыми.

Характер каждого проявлялся в буйных волосах, диких бородах, глубоко изборождённых лбах и выразительных чертах лиц, отражавших сомнения, страхи и желания. Их напряжённые взгляды казались взглядами свидетелей скудной, безрадостной эпохи, куда Хогарт вдруг почувствовал себя перенесённым.

— Впечатляет.

— Только не разочаруйтесь: картины примерно шестьдесят на семьдесят сантиметров, то есть лишь немного больше «Моны Лизы».

— Я не разочарован, — заверил Хогарт. — Когда в игру вступаю я?

До сих пор он не сделал ни одной записи. Он ещё даже не понимал, в какую сторону повернёт эта история.

Кольшмид переплёл пальцы.

— Вы слышали об ужасном пожаре в Национальной галерее в Праге, при котором были уничтожены тринадцать картин?

Месяц назад Хогарт что-то такое уловил, но дальше за сообщениями в прессе не следил. Он выжидающе кивнул.

— Две картины Музея истории искусств застрахованы у нас, семь — в нашей лондонской центральной конторе, остальные четыре — в Hapag-Lloyd, Marsh & McLennan, Wells Fargo и Aon Service Group. Мы взяли дело на себя, поскольку наш филиал находится ближе всего к границе с Восточной Европой.

Кольшмид откинулся на спинку кресла.

— В штате у нас восемь страховых детективов, есть эксперт по пожарам и специалисты по антиквариату, взломам, ущербу от воды, транспортным повреждениям и так далее. Александра Сендлинг была нашим экспертом по искусству и одновременно специалистом по пожарам.

Была? В голове Хогарта взвыли сирены тревоги.

— Четыре недели назад она отправилась в Прагу расследовать это дело. Протокол происшествия чешской полиции, заявление Национальной галереи об ущербе, отчёт пожарных — полный комплект.

— Я не эксперт ни по картинам, ни по пожарам, — перебил Хогарт.

— Тебе это и не нужно, — проскрипел из глубины комнаты Раст.

Кольшмид подался вперёд.

— Заключение Сендлинг оказалось положительным. Это значит, что в огне погибли другие картины. Подделки. Во всяком случае, сгорели не оригиналы. Но мы не знаем, где они находятся и кто инсценировал мошенничество.

Он взял диктофон.

— Я включу вам последний телефонный звонок Александры Сендлинг. Она звонила сюда три недели назад, в четверг, тридцать первого августа, вскоре после девятнадцати часов, но в офисах уже никого не было. На автоответчике она оставила следующее сообщение.

Кнопка включения щёлкнула.

— Привет, Марга, это Сендлинг…

Хогарт откинулся назад и прислушался к приятному женскому голосу.

— …не могу дозвониться ни до Раста, ни до Кольшмида на мобильные, но через час попробую ещё раз. Хорошая новость: дело раскрыто. Пришлось изрядно потрудиться, чтобы найти нужные документы и зацепки. Факт таков: мы не должны выплачивать страховую сумму. Повторяю: не должны! Сгоревшие картины — подделки.

Стук каблуков по плиточному полу было трудно не расслышать. Хогарт представил, как Сендлинг прижимает телефон к уху. Фоновый гул и короткий звонок напомнили ему звуки гостиничного холла.

— А теперь плохая новость: при нынешнем положении дел я не могу привлечь пражскую уголовную полицию к расследованию. Подробности позже. Как только вернусь в Вену, передам материалы в наш юридический отдел. Если повезёт, в течение суток мы выйдем на оригиналы. Мой самолёт сегодня вечером. Увидимся завтра в офисе.

Связь оборвалась. Секунду спустя послышался автоматический щелчок автоответчика.

— Почему она не могла подключить чешскую полицию? — спросил Хогарт после паузы.

Кольшмид вынул кассету из диктофона.

— Не знаем.

— Кому выгодна страховая афера? Венскому Музею истории искусств? Другим музеям?

Кольшмид мягко улыбнулся, словно имел дело с человеком, безнадёжно далёким от культуры.

— Если масляная картина семнадцатого века погибает при пожаре, от этого не выигрывает ни один музей, какой бы ни была страховая сумма, поверьте. Две картины Музея истории искусств даже были застрахованы ниже стоимости: каждая оценивалась в семь миллионов евро. Кроме того, у нас хорошие контакты с генеральным директором, доктором Вильгельмом Эшенбахом, который вне всяких подозрений. Значит, за этим стоит кто-то другой. Александра Сендлинг вышла на след этого человека, но, к сожалению, не оставила нам ни одной подсказки. А обещанного второго звонка так и не последовало.

— Звучит так, будто она уже раскрыла дело. Зачем вам я? — Хотя Хогарт знал ответ, он хотел услышать его от Кольшмида.

Тут заговорил Акула.

— Александра Сендлинг забронировала рейс из Праги-Рузине в Вену-Швехат. В тот вечер самолёт Austrian Airlines вылетел точно по расписанию, в двадцать один пятьдесят пять. Но Сендлинг не зарегистрировалась на рейс и в Вену так и не прибыла. Значит, у нас есть временное окно примерно в три часа, за которое она исчезла вместе со своими документами.

— Кто-то приложил к этому руку, — снова включился Кольшмид. — Речь всё-таки о тринадцати барочных полотнах, написанных маслом, и их стоимость невозможно определить.

— По сути, исчезновением Сендлинг должно заниматься Федеральное ведомство уголовной полиции, — сказал Хогарт.

— Ах вот как! Кто бы мог подумать! — Голос Акулы буквально сочился неприязнью, которую он с каждой минутой проявлял всё откровеннее.

Кольшмид продолжил нарочито медленно, будто пытаясь разрядить обстановку:

— Когда Сендлинг не вернулась из Праги, её мать подала заявление о пропаже. Федеральное ведомство уголовной полиции в Вене начало международную переписку с пражской уголовной полицией, но ответа не последовало. После нескольких телефонных звонков и бесчисленных электронных писем и факсов, которые тоже ничего не дали, двум венским сотрудникам уголовной полиции разрешили выехать за границу, чтобы проверить дело Александры Сендлинг. Но они вернулись без результатов.

Он сделал короткую паузу.

— Я никого не обвиняю в том, что они копали недостаточно глубоко, однако, когда мы обратились в Федеральное ведомство уголовной полиции, нам ответили: бюджет уголовной полиции не безграничен, а поскольку тела нет и имеются более важные дела, пока ничего больше предпринять нельзя.

Кольшмид снова умолк.

— Это было три дня назад.

— Что за это время предприняла мать Сендлинг? — уточнил Хогарт.

— После того как и она ничего не добилась от властей, она хотела нанять частного детектива, но никто не согласился взяться за дело в Праге.

— Гюнтер Кисмайер, — предложил Хогарт.

— Отказался! — Акула оскалил зубы.

Кольшмид кашлянул.

— Мне неприятно это признавать, но мы уже несколько недель топчемся на месте, а нам срочно нужно принять решение: платить или нет. Поэтому нам остаётся только довести дело до конца самим. Если вы возьмёте этот случай, ваша задача — найти Александру Сендлинг. Только она знает, где находятся оригиналы.

Кольшмид достал из папки несколько глянцевых цветных распечаток.

— Это она. Снимки сделаны в день её отъезда камерами в приёмном холле и на нашей парковке.

Хогарт рассмотрел удивительно чёткие фотографии. Внешность женщины соответствовала голосу, который он только что слышал с диктофона. Он дал бы ей около сорока. Она была высокой.

Серьёзный взгляд, длинные ресницы, чёрные волосы до плеч — от неё исходила уверенность карьеристки, которая всю жизнь только и делала, что поднималась по лестнице успеха от одного совещания к другому. Без детей, не замужем, квартира в центре Вены, предположил Хогарт.

На ней был кремовый брючный костюм; подплечники жакета подчёркивали великолепную фигуру — даже пугающе. На другой фотографии она как раз садилась в такси, а шофёр укладывал в багажник её красный чемодан на колёсах.

Кольшмид кивнул.

— Александра Сендлинг — наша единственная выездная сотрудница без водительских прав. Она летает самолётами, а все наземные маршруты проезжает на такси.

Обычно без водительских прав работу в выездной службе не получали. Но если руководство концерна готово это оплачивать — почему нет, подумал Хогарт. Не его дело.

Он изучил последнюю фотографию — крупный план Сендлинг. Чётко были видны морщинки под глазами, аккуратно скрытые макияжем. В глаза бросался двойной виндзорский узел её красного женского галстука — в тон чемодану.

Узел привлёк его внимание только потому, что сам он умел завязывать галстук одним-единственным способом. До того как стать независимым страховым детективом, он работал клерком и торговым представителем в самых разных отраслях, в том числе страховым консультантом по крупным клиентам. Там было принято носить жёсткие рубашки с широким воротником и соответствующий галстук.

К счастью, те времена остались позади.

Хогарт сложил фотографии стопкой.

— Скажу прямо. Если женщина три недели назад бесследно исчезла в чужом городе, вероятность найти её живой равна нулю.

Краем глаза он заметил, как Раст вздрогнул.

— Мне жаль, но это правда.

Секретарша принесла свежий кофе и включила потолочный свет: за окнами уже сгущались сумерки. В кабинете стояла ледяная тишина.

Когда женщина вышла, Кольшмид достал из своей неисчерпаемой папки несколько листов.

— Мы подготовили для вас договор.

— Вы меня не слушали? — Хогарт подался вперёд. — Я же сказал…

— Наша стандартная схема для внешних консультантов предусматривает фиксированную ставку восемьсот евро в день плюс суточные и надбавку за работу в выходные, — невозмутимо продолжал Кольшмид. — Расходы на аренду машины и проживание мы берём на себя. Ваш рейс забронирован на завтрашнее утро. У вас четыре дня, до вечера вторника, после чего правление должно принять решение о выплате страховой суммы.

Он пододвинул договор через стол.

— Мы забронировали вам номер в отеле Ventana в пражском Старом городе — в той же гостинице, где останавливалась Александра Сендлинг. Вы получите арендованную машину, еврочеки, шестьдесят четыре тысячи чешских крон и аванс наличными в две тысячи евро.

Кольшмид вытащил из конверта две пачки денег. Чешские купюры были потрёпанные и засаленные, евро — свежие, будто только что из типографии.

— Чтобы добыть информацию в Праге, только на взятки понадобится вдвое больше, — возразил Хогарт.

— Используйте еврочеки.

— На это нельзя получить квитанции.

— Нам не нужны квитанции, мы сами их выпишем. Нам нужны результаты! — Кольшмид даже не моргнул. — Вот ваш билет.

Время вылета — 7:10 утра в субботу из Вены-Швехата. Экономкласс, самолёт Austrian Airlines. Если он примет задание, выходные проведёт в Праге.

Предложение звучало заманчиво, но оставалась ещё одна мелочь, о которой Кольшмид забыл упомянуть.

— В случае успеха мой гонорар составляет две промилле от страховой суммы, — напомнил Хогарт.

— За обе картины это будет двадцать восемь тысяч евро, — пробормотал Кольшмид.

Он коротко взглянул на Раста. Тот кивнул, не раздумывая ни секунды.

— Хорошо. — Кольшмид снова забрал бумаги. — Мы внесём дополнение в договор.

— Значит, всё обсудили. — Раст поднялся со стула.

Перед тем как выйти из кабинета, он пожал Хогарту руку и понизил голос до шёпота:

— Ты единственный, кому я хочу доверить это дело. Надеюсь, ты найдёшь девочку.

Мгновение спустя Хогарт остался наедине с двумя служащими. Акула вышел из своей застывшей позы и сел за стол.

Но прежде чем он успел открыть рот, Хогарт опередил его:

— Скорее всего, она мертва.

Сотрудник безопасности провёл ладонью по подбородку; было слышно, как заскребла щетина.

— Я знаю. Но старик хочет верить, что она ещё жива.

Хогарту не понравился тон, которым Акула вдруг заговорил о своём работодателе. Но по сути он был прав. Конечно, Раст именно так и думал: он был неисправимым оптимистом.

Хогарт посмотрел на черноволосую женщину на фотографии.

— Раст принимает это близко к сердцу. Наверное, это первая его сотрудница, которую он потерял таким образом.

— Она его племянница, — уточнил Кольшмид.

Хогарта обдало холодом.

— Раст верит в вас. Не разочаруйте его.

В тот же миг Хогарт понял: ему не следовало принимать этот заказ.

Он мог только проиграть. Если до вторника он вообще что-нибудь выяснит, это будет лишь весть Иова, которая разобьёт Расту сердце.

Кольшмид молчал. Акула продолжил; с каждым словом его голос становился тише:

— Когда старик предложил нанять вас, я начал наводить справки. Я был против вашей кандидатуры — не потому, что два года назад вы устроили приличную катастрофу, о которой писали все газеты. Ваше прошлое меня не касается, каждый однажды ошибается. Но вы не тот человек для этой работы. Я предложил Расту самому поехать в Прагу, однако он хотел вас — любой ценой. Так что лучше вам этот заказ не завалить.

Хогарт ценил откровенность, даже если она исходила от горы мяса, у которой он увёл работу из-под носа.

По крайней мере, теперь он знал, с чем имеет дело.

И, похоже, Кольшмид — не возразивший ни единым словом — видел ситуацию так же.

Руководитель выездной службы лишь натянул смущённую агентскую улыбку, прекрасно сочетавшуюся с помадой в волосах.

Наконец Кольшмид вынул из кармана пиджака карточку с номером телефона.

— Не действуйте в одиночку. Держите с нами связь круглые сутки и сообщайте о каждом своём шаге.

Разумеется. Ему ещё будут объяснять, как выполнять задание.

Хогарт положил визитку к авиабилету и фотографиям. Он смотрел на привлекательную даму в брючном костюме с двойным виндзорским узлом.

Племянница Раста.

Вот дерьмо.

Эта женщина уже три недели числилась пропавшей в Золотом городе на Влтаве.

Ничем хорошим дело закончиться не могло, он это чувствовал, а чутьё до сих пор обманывало его всего один раз.

С другой стороны, Прага не так уж велика.

Он выяснит судьбу Александры Сендлинг и вернёт её.

Мёртвой или живой.

---

 

Отправить