«Ищи, ищи ответ, пока стучит брегет…» I

— … а того «старого дурака» я тебе ещё припомню… — злобно прошипел Казаков. Это обещание эта завершало длинную, злобную филиппику, адресованную старому другу. Который, конечно, не упустил случая возмутиться.

— Сколько можно вспоминать! Говорил же — не хотел, вырвалось! Стресс потому что.

— Скажите пожалуйста, какая цаца! — Казаков сделал попытку воспроизвести интонации героини Алисы Фрейндлих из «Служебного романа» — Стресс у него!

— А ты как думал? Я, конечно, не знал о Мальстрёме, но Валуэр не раз говорил: если на Фарватере собьёшься с курса или, не дай бог, въедешь в стену — всё, кранты. А тут ещё канонерка эта на хвосте висит… да у кого угодно нервы бы сдали!

— Оправдывайся… — буркнул Казаков. Подобные перепалки здесь, на Бесовом носу, случались между ними с регулярностью раз в два-три дня, с тех пор, как они вернулись на Землю. В Зурбагане было не до того — слишком много навалилось проблем, слишком много вопросов, на которые надо было получить ответы, и всё это срочно, лучше всего, ещё вчера…

Первой и самой острой проблемой стала Зирта. Если бы не Валуэр, разговор в каюте вовсе не состоялся бы: наглая девчонка демонстративно игнорировала доску-переводчик, и реагировала только на вопросы, задаваемые соотечественником. К тому же, она успела понять, где находится — и немедленно потребовала переправить её на «Хассавер», к дяде-адмиралу, угрожая в противном случае, крупными неприятностями. В том, что они воспоследуют, ни Сергей, ни мастер Валу не усомнились — гросс-адмирал Брен ван Кишлерр славился в Зурбагане скверным характером, а о его привязанности к племяннице ходили анекдоты не всегда пристойного содержания.

Отвечать на вопросы о том, что делал «Гель-Гью» в Мире Трёх лун и чем было вызвано нападение на «Штральзунд» Зирта отказалась — отвернулась и молчала, уставившись в переборку. Казаков разглядел в уголке её глаза слезинку, и собрался было пожалеть девчонку, влипшую по глупости в скверную историю — но передумал, увидев сосредоточенно-тревожное выражение на лице Валуэра. Похоже, осознал он, если кто сейчас и нуждается в сочувствии, то это они трое. А упомянутая слезинка — не более, чем актёрство, в крайнем случае — реакция на пережитую смертельную опасность. В том, что «Штральзунд» и все, кто был на его борту (включая собаку Кору и незваную пассажирку) чудом избежали гибели, не сомневался никто.

Серёга сгоряча предложил запереть Зирту в каюте и забрать с собой, на Землю — именно туда они собирались в самое ближайшее время. На что Валуэр резонно возразил, что во-первых, вахтенные на «Хассавере» могли если не опознать её, то хотя бы различить мичманский мундир, и тогда к команде «Штральзунда» неизбежно возникнут вопросы, а во вторых — куда они денут её на Земле? Запрут в сарай и будут держать там, пока ситуация не разрешится сама собой? Или научат русскому языку, после чего примутся перетягивать на свою сторону? Здесь же, в Зурбагане происшествие можно попробовать замять — Зирта, судя по всему, не горит желанием раскрыть подробности истории с «Гель-Гью» не только им, но и вообще кому бы то ни было. Оказавшись на свободе, она, скорее всего, сделает вид, что ничего не произошло, когда судно начнут искать, что разумеется, неизбежно — заявит, что была на берегу в увольнительной и ничего не знает о судьбе, постигшей канонерку.

Напоследок Валуэр по просьбе Сергея спросил девушку — как она всё-таки оказалась на «Штральзунде»? Та ответила, что и сама толком не понимает — скорее всего, её перебросило на шхуну ударной волной взрыва, после чего она потеряла сознание и очнулась уже в Зурбагане. Было ясно, что больше ничего добиться от неё не получится; девушку высадили на пристань, к которой пришвартовался «Штральзунд», вызвали ей фиакр — и забыли бы о случившемся как о дурном сне, если бы не пронзительный взгляд, брошенный напоследок Сергею.

— Наплачемся мы ещё с ней… — проворчал Валуэр, провожая взглядом Фиакр. — Знает ведь что-то чертовка, голову дам на отсечение!

— Это-то понятно… — Сергей невесело вздохнул. — Что дальше делать — вот в чём вопрос?

— Как хотите, а в таком деле без поллитры не разобраться. — заявил Казаков. — Или без литра.

— Или без двух. — добавил с понимающей ухмылкой Валуэр. — Так значит, в «Белый дельфин»?

Сергей кивнул, демонстрируя полное согласие с предложенным планом.

— Сейчас, только Кору загоню на «Квадрант». Там её покормят — натерпелась зверюга, пусть отсыпается. Кстати, пакет у тебя?

— Какой? — Казаков, которому был адресован вопрос, недоумённо вздёрнул бровь.

— Дурака-то не включай. Тот, что мы на корабле нашли, с печатями.

— Какие-нибудь бумаги? — осведомился Валуэр. — Если да — то ваш друг прав, Серж. С подобными находками надо осторожнее.

Сергей хлопнул ладонью по крышке каюты. Кора немедленно возникла на пороге — вид у собаки был встрёпанный.

— Я и не спорю. Осторожность — дело хорошее, но как он, скажите на милость, собрался эти бумаги читать?

— Да здесь, он, здесь! — Казаков извлёк из-за пазухи искомый предмет. — Цел и невредим, как видишь…

— Вот и хорошо. — Сергей завладел пакетом. _ Вы, мастер Валу, не обижайтесь на него. От такой жизни станешь… подозрительным.

— И в мыслях не было. — улыбнулся лоцман. — Ну что, все готовы? Тогда пошли. По вечерам в «Белом дельфине» полно народу, а нам с вами надо многое обсудить и, желательно, без помех…

— Замело тебя снегом, Россия, запуржило седою пургой…– Сергей глянул в залепленное снегом окошко. — Подбросил бы дровишек, что ли? Чтобы в трубе гудело, и заслонка докрасна раскалилась, люблю!

— … и холодные ветры степные панихиды поют над тобой… — заунывно закончил Казаков. — Что это тебя на белогвардейщину потянуло?

— Какая ещё белогвардейщина?

— Да эти стихи — «Галлиполийский гимн». В двадцатых был популярен у эмигрантов, а сейчас вот и у нас поют…

— Не знал. Думал, просто романс.

— Учись, пока я жив, мальчишка! — Казаков назидательно поднял указательный палец. — Ладно, без панихиды мы, пожалуй, обойдёмся, а дрова — вот, пожалуйста…

Он открыл чугунную дверку и принялся скармливать огню берёзовые поленья. Печка была новая, продвинутой конструкции, не чета обычным буржуйкам — обложенная керамической плиткой, с к двумя конфорками и встроенным отопительным контуром, который питал горячей водой гармошки батарей. Всё это отопительное хозяйство вместе со связкой пластиковых труб ещё осенью доставил из Петрозаводска «Клевер», и «капитан Врунгель» с механиком Валдисом помогли установить его в домике смотрителя — причём «Врунгель» в процессе неустанно комментировал природную криворукость городской интеллигенции. Казаков не одну неделю маялся, осваивая непростую науку растопки, колки дров и прочих печных премудростей. Усилия не пропали даром — когда ртутная нитка уползла вниз за отметку с нулём, и озеро сковал лёд, он уже чувствовал себя вполне уверенно.

Тогда, в сентябре, Сергей провёл на Бесовом Носу около недели. Вместе они приладили на место зеркальные пластины, привезённые из Зурбагана, пополнили запас дров на долгую карельскую зиму, устроив для них крытую дровницу. И, главное — вытащили на сушу «Штральзунд», для чего пришлось сколачивать из брёвен слип. Сейчас шхуна стояла шагах в двадцати от воды, куда втащил её на катках трактор, и Казаков раз в неделю расчищал сугробы, которые наметали вокруг корпуса онежские ветра. А так же — забирался по приставной лесенке на палубу, проверял, надёжно ли закреплены брезентовые чехлы, фанерной лопатой сбрасывал вниз снег. Рангоут, такелаж и прочий судовой инвентарь хранились в сарайчике, пристроенном к дому — ждали весны, когда «Штральзунд» спустят на воду и отправят в новое плавание. Сама база — будущий административно-хозяйственный центр нового природно-этнографического заповедника, а так же центра парусного исторического туризма — только-только обустраивалась, немногие её обитатели жили в привозных вагончиках-балках, а весной ожидалось большое строительство.

Время от времени Казаков выбирался в лес — и развлекался стрельбой по консервным банкам. Случалось пострелять и по живым мишеням — он пару раз и совершал вылазки вместе с любителями этого промысла, нашедшихся на базе, но вкуса к охоте не приобрёл. Хотя — подстрелил однажды кабана; во всяком случае, «Врунгель», составивший ему в тот раз компанию, уверял, что секача свалила пуля именно из его «Консидье». Винтовка вызвала у капитана живой интерес — он долго рассматривал её, разбирал, собирал, восхищённо цокал языком и даже намекнул, что готов приобрести редкостный ствол за хорошую цену. Казаков отказался. Винтовка ему понравилась, как и «Маузер», который он не рискнул опробовать на охоте — хотя и имел поначалу такое намерение, собираясь почувствовать себя эдаким африканским путешественником из книг Буссенара. А бесконечными осенними вечерами он раскладывал на столе чистую тряпицу, раскладывал принадлежности, пузырёк с ружейным маслом — и принимался разбирать, чистить и снова собирать смертоносные игрушки, находя в этом занятии своего рода душевное успоконение.

Казаков не уставал удивляться, как легко он сменил не слишком устроенную, но всё же комфортную московскую жизнь на эту медвежью дыру, где тёплый туалет почитался за счастье, а воду для душа приходилось греть на огне. Видимо, главную роль в этом сыграли обещанные Серёгой перемены в состоянии здоровья после путешествий по Фарватерам разительные изменения — старый друг не соврал, сейчас Казаков чувствовал себя лет на сорок, забыв думать о проблемах с сердцем, едва не отправивших его в могилу лет пять назад. Кроме того, он заметно окреп — спасибо простой жизни, физическому труду на свежем воздухе, да и пить он за эти месяцы почти перестал, во всяком случае, в одиночку.

. Но, главное, конечно — это появившаяся надежда, перспектива, вкусная приманка в виде Зурбагана, этого перекрёстка незнакомых миров — словом, новая, поразительная жизнь, в которую он только заглянул… и теперь с замиранием сердца ждал, когда можно будет погрузиться в неё без остатка. Для этого он готов был терпеть и карельскую зиму, и бытовую неустроенность,почти полную оторванность от цивилизации — смартфон ловил на Бесовом Носу через пень-колоду, а об Интернете лучше было и вовсе не вспоминать. Правда, в начале декабря на башенке маяка установили спутниковую тарелку, и ситуация со связью кардинально улучшилась — но Казаков с удивлением обнаружил, что отвык от Всемирной Паутины и может теперь подолгу обходиться без неё.

Сергей вернулся на Бесов Нос в самый разгар зимы, в январе. Озеро сковало ледяным панцирем, по которому гуляли снежные метели, так что пришлось добираться кружным путём — сначала «Квадрант» забросил его на Каспий — за неимением там Маяка, Валуэр снова воспользовался астролябией. Оттуда самолётом, с пересадкой в Москве он долетел до Петрозаводска, потом на вертолёте в городок Пудож, откуда раз в неделю ходил на Бесов Нос гусеничный вездеход с продуктами. Сергей, между прочим, сообщил, что маяк Бесов Нос официально внесён в Реестр Гильдии Лоцманов — а значит и Пётр Казаков, не просто числится смотрителем маяка в соответствующем земном ведомстве, но и состоит маячным мастером на службе Гильдии Лоцманов. В подтверждение этого он вручил Казакову серебряную бляху с изображением звезды и маяка. На обратной стороне бляхи были выбиты несколько незнакомых букв и римских цифр — Сергей объяснил, что это не просто сувенир, а именной знак Маячного Мастера, известный всем Лоцманам, а так же любому, кто путешествует по Фарватерам. Кроме того, он передал расписку из банка Гильдии в том, что полагающиеся новому сотруднику подъёмные зачислены на его счёт и ждут владельца в Зурбагане. И могут быть выданы по первому его требованию, частично и целиком — по предъявлении той самой бляхи.

Перспективы новой, удивительной жизни, таким образом, приближались и получали некое материальное подтверждение — и это не могло, конечно, не радовать. Однако, для того, чтобы приблизить её окончательно, предстояло сделать многое — и именно это они обсуждали долгими карельскими вечерами у печки, чередуя деловые разговоры с воспоминаниями о недавних событиях. Например — о памятной беседе, состоявшейся в «Белом Дельфине».

— Я уже говорил, что вы оба в рубашке родились? — спросил Валуэр. Язык у Лоцмана заплетался.

Казаков задумался.

— Раза четыре. И ещё трижды — что у нас с Серёгой второй день рождения. Ну и о корабле мертвецов в Фарватере рассказывали, но это я не считал.

Валуэр кивнул и опрокинул над своей кружкой квадратную бутыль с ромом. Увы, заветная ёмкость выдала лишь несколько капель.

— И что это за хрень была? — Сергей перевернул свою кружку и убедился, что та пуста. — Мальстём, я имею в виду…

— Откуда такое неуважение к явлению вселенского масштаба? — возмутился Казаков. Он уже успел проверить свою кружку, убедился, что ром там ещё есть, хоть на донышке — и мог теперь позволить себе некоторое вольнодумство.

— Ваш друг совершенно прав, Серж. — отозвался Валуэр. Пустую бутылку он поставил на середину стола — демонстративно, на горлышко, донце вверх, и теперь озирался, ожидая, когда кто-то из трактирных служек заметит этот памятник жажде и безысходности. И поспешит исправить положение.

— Мальстрём — действительно явление вселенского масштаба. Скажу больше: он и есть сама Вселенная, как её понимает принятая здесь, в Зурбагане нас космологическая концепция. Согласно ей — Мироздание есть первозданный хаос, а обитаемые миры, соединённые Фарватерами — всего лишь ничтожные вкрапления упорядоченности. Если хотите — крошечные островки твёрдой земли в потоках этого вселенского водоворота.

Эта фраза далась Лоцману нелегко — Валуэр несколько раз сбивался, путался в словах и мучительно пытался восстановить ход мыслей. Пока это у него получалось.

— Обитаемые миры? — встрепенулся Казаков. — А что с необитаемыми?

— Таких не существует. — отрезал Валуэр.

— Не-ет, погодите! А как другие планеты? Марс там, Юпитер, Венера… У нас уже посылали туда аппараты, изучали, фотографировали…

— Обитаемый мир — понятие более широкое, чем отдельная планета или даже планетная система. В данном случае, под него попадает не только ваша Земля, но и…

Мальчишка в большом поварском колпаке сгрёб со стола пустую бутылку, со стуком поставил новую. После чего исчез — и, прежде чем Валуэр возобновил свои объяснения, возник снова, неся на вытянутых руках блюдо с какими-то моллюсками, обильно сдобренными специями и оливковым маслом. На некоторое время собутыльникам стало не до космогонии — все трое наперегонки наслаждались кулинарным шедевром тётушки Гвинкль. Не забывая, разумеется, и о роме из уже третьей по счёту бутыли.

— Ладно, оставим пока всю эту заумь… — Валуэр сжевал очередного морского гада, поковырял в зубах щепкой и отодвинул от наполовину опустевшую кружку. — Видите ли, друзья мои, Фарватеры только кажутся такими широкими. На самом деле это обман зрения, и безопасно можно передвигаться только по их оси, держа курс на Маяк. Но стоит отклониться хотя бы немного — всё, затянет в вихревую стену. А там Мальстрём. Воплощение вселенского хаоса, разделяющего миры, соединённые Фарватерами.

— Обитаемые? — уточнил Казаков и икнул.

— Заглохни, а? — возмутился Сергей. — Дай человеку рассказать…

— Так вот, он, Мальстрём, повсюду, за вихревыми стенами. Да вы и сами видели…

Казаков кивнул. Видели, это точно — до сих пор в себя прийти не могут, и никакой ром не помогает забыть жуткое, галактических масштабов, зрелище. Ещё и во сне сниться будет, а так и спятить недолго…

Сергей поднял кружку, чтобы сделать ещё глоток, но передумал.

— Короче, мастер Валу, вывод такой: на будущее держаться от них подальше. Не от Фарватеров, куда от них денешься, а от вихревых стен.

— И от идиотов, которые пытаются тебя протаранить прямо там. — добавил Казаков. — Кто-бы только сказал, откуда они берутся…

Валуэр развёл руками.

— Тут я вам помочь не могу — пока, во всяком случае. Надо будет переговорить кое с кем, тогда, может, что-то и прояснится. А пока — может, посмотрим бумаги, о которых вы давеча упоминали? Те, что с разбитого корабля?

— Ну и что там? — жадно спросил Казаков. — пока Валуэр изучал листки, извлечённые из конверта, он сидел, словно на иголках — вертелся, привставал, заглядывая тому через плечо. Проку от этого, ясное дело, не было никакого.

Лоцман перебрал листки и разложил их на две неравные стопки.

— Вот это… — он похлопал ладонью по той, что побольше, — написано шифром, разобрать я его вот так, с ходу не могу. Боюсь, что и вообще не смогу.

А эти? — Сергей показал на вторую стопку, состоящую всего из двух листков.

— Это писал капитан того корабля. Язык несколько отличается от того, на котором говорят в Зурбагане, но не сильно, я сумел прочесть. Если вкратце: он вёз в Зурбаган некий предмет, чтобы передать его одному человеку. Но не повезло — судно наскочило на рифы, и он сообщает, что намерен спрятать посылку на острове.

— А кому он её вёз — не написано? — спросил Казаков.

— Увы, нет. Капитан упоминает только, что предмет этот должен попасть в руки только тому, кто обладает истинной мудростью, но что это значит…

— Мудростью, значит… — Сергей взял один из листков, перевернул, посмотрел зачем-то на свет. — Мудрец, бляха муха… И кто же это может быть?

— В Зурбагане много умных, образованных людей. Некоторых можно назвать и мудрецами. Но вот кого именно имеет в виду автор письма…

— Погодите! — Казаков в свою очередь завладел листком, посмотрел его на просвет и положил обратно на стол. — Вы же, кажется, говорили, что этот корабль лежит там невесть сколько лет, сто или больше?

Валуэр покачал головой.

— Это не я говорил. Это следует из записей, которые один мой знакомый нашёл в архивах Гильдии. А уж как оно на самом деле…

— Неважно, пусть в архивах… Главное — эти бумаги лежали там с тех самых пор, верно? А значит — человек, которому предназначалась эта посылка, скорее всего давно умер!

— Логично… — Лоцман сложил листки обратно в конверт. Хотя тут возможны варианты. Вот, к примеру, мессир Безант, который делал нам зеркала — как думаете, сколько ему лет от роду?

Казаков припомнил владельца зеркальной мастерской.

— Лет шестьдесят пять — семьдесят. Может, немного больше.

— Сто сорок. И таких долгожителей в Зурбагане хватает… особенно среди мудрецов.

— А где капитан собирался спрятать посылку? — осведомился Сергей.

— Тут не написано. Полагаю, это в зашифрованной части документа. Думаю, стоит вернуться и поискать — остров небольшой, вдруг да повезёт?

— Втроём мы там до морковкиного заговенья будем ковыряться. — пробурчал Сергей. Казаков бросил на него удивлённый взгляд, но тот сделал вид, что ничего не заметил. — ладно, можно будет… как-нибудь потом. Зачем нам, в конце концов, этот груз? Не нам адресовано, не нам его и искать…

— Неужели вам не любопытно? — удивился Валуэр. — И, кстати, вы там, на корабле, не нашли ничего эдакого… подозрительного?

— Нет, только… — начал Казаков и тут же умолк — Сергей под столом больно наступил ему на ногу.

— Да не было там ничего существенного. Так, всякий хлам, бочки, тюки в трюме. Можно, конечно, их вскрыть, покопаться, но думаю, это ничего не даст. По-настоящему важные предметы так не возят.

Валуэр согласно наклонил голову.

— Видимо, вы правы, Серж. В записках отдельно отмечено, что груз хрупкий и требует аккуратного обращения…

Он замолчал и вдруг спросил, глядя прямо в глаза собеседнику:

— Вот так-таки ничего и не нашли?

— Только капитанскую казну и кое-какое оружие.

Валуэр не отрывал от собеседника взгляд — тяжёлый, требовательный. Сергей поёжился — ему явно было неуютно.

— Ещё штурманский сундучок. Там был секстан, хронометр, кое-какие инструменты и астролябия. Да я ведь вам это показывал, помните?

— Не показывал — сухо ответил Валуэр. — Где она?

Казаков покосился на друга с удивлением — он-то помнил рассказ о найденном на корабле приборе — как и то, что Сергей сознательно скрыл его от Валуэра. А теперь что же — передумал?

— Наверное, забыл. Там столько всего случилось, вот и вылетело из головы. Астролябия сейчас на «Штральзунде», после покажу… Но кроме неё — больше ничего. Если бы нашли — вам, мастер Валу, первому бы и предъявили. Кому ж ещё-то?

— Ты почему тогда не сказал Валуэру про нашу находку? Он же типа твой учитель, наставник в Лоцманской Гильдии?

— Наставник-то он наставник, я разве спорю? — Сергей помолчал. — Да только никак не идёт у меня из головы слова Зирты, что он использует в каких-то своих интересах. И сдаётся мне, девчонка в чём-то права…

Тогда, в «Белом Дельфине» друзья, не сговариваясь, промолчали о находке. Собственно, решение было за Сергеем — Казаков резонно рассудил, что другу виднее, а разобраться с таинственной штуковиной они смогут и позже. Закончив дела в Зурбагане (не так-то и много их было!), они вернулись на «Штральзунд»; Сергей проделал все положенные процедуры с астролябией, и после очередного головокружительного путешествия по тоннелю, за стенами которого, как выяснилось, скрывался вселенский хаотический вихрь — вынырнули под серенькое карельское небо, километрах в пяти от мыса Бесов Нос с белеющей свежей штукатуркой башенкой.

На то, чтобы установить на маяк новые зеркальные пластины, а так же произвести-таки процедуру пуска, ушло совсем немного времени. Происходило это так: они вручную развернули маячное зеркало в сторону от Бесова Носа, на акваторию озера. Сергей проверил положение пластин, проследил, что повода, питающие маячный фонарь, отсоединены, после чего продемонстрировал Казакову зеркала стеклянный пузырёк, скорее толстостенную колбу, запечатанную замысловатой серебряной пробкой. Изнутри пузырёк сиял мягким серебристым светом.

«Этот фиал, — сказал он, — содержит частицу света Истинного маяка, того, что в Зурбагане. Отвернись, зажмурься и глаза зажми ладонями. И, смотри, покрепче!»

Казаков так и поступил, а потому не видел, что его спутник делал дальше. Слышал только лёгкий стеклянный звон', потом Серёга толкнул его в плечо — «Сейчас!» Он ещё крепче прижал ладони к лицу — и всё равно полыхнувшая ослепительная вспышка на несколько секунд его ослепила. А когда рассеялись красные и чёрные круги перед глазами и он решился разлепить веки — выяснилось, что ничего, собственно, не произошло. Зеркало маяка — и то, что стояло раньше, и новые его элементы — по-прежнему отражало лишь дневной свет, по небу ползли дождевые тучи, но… мир изменился, и он чувствовал это всем своим существом.

'И что мне теперь с ним делать? — спросил он внезапно охрипшим голосом. — С маяком, то есть? Включать как-то по-особенному, чтобы было видно с Фарватера?

«Незачем.- Серёга помотал головой. — Теперь Маяк сам будет указывать путь, даже когда выключен фонарь. Твоя забота — не пропустить прибытие гостей. Для этого — вот, держи!»

И подал Казакову очки — с круглыми стёклами, в простой проволочной оправе. 'Такие — объяснил он, — носят все Маячные Мастера. Их стёкла не оптические, но и не совсем обычные — они позволяют видеть отражённый свет Истинного Маяка, Да ты попробуй, надень, сам увидишь…

Казаков послушно нацепил очки на нос — и… зеркало сияло мягким белым светом, и вырывающийся из него луч пропадал где-то за горизонтом, за серой гладью озёрных вод. «Если из Зурбагана к нашему Маяку выйдет корабль — сказал Сергей, — луч приобретёт золотистый оттенок, который станет гуще, по мере его приближения, а в момент выхода из Фарватера снова станет белым. А когда он отправится в обратный путь — всё повторится в обратном порядке, луч снова приобретёт чисто белый цвет, когда судно выйдет из Фарватера на другой стороне, в Маячной гавани. А маячный мастер, то есть ты — он похлопал Казакова по плечу, — должен вносить в журнал все прибытия и отбытия судов через фарватеры. Ну, и если понадобится — помогать командам. И учти, чтобы Маяк официально считался рабочим — надо зарегистрировать его в Реестре Лоцманской Гильдии — и сам Маяк, и ведущий к нему Фарватер. Этим я и займусь, не откладывая. Ну а когда приеду в следующий раз — нам много чего придётся обсудить…»

Именно этим — обсуждением ближайших и не очень планов они и занимались сейчас, под ненавязчивый аккомпанемент потрескивающих в печке поленьев, завывающей за стенами январской метели, да посапывающей на своём матрасике Коры. Сергей ещё в прошлый раз оставил собаку на Бесовом Носу вместе со «Штральзундом». «Будет с кем поговорить, — сказал он, ухмыльнувшись, Казакову, — заодно присмотрит за тобой… и за нашей находкой. А я пока попробую выяснить, что это может быть такое».

Загадочный предмет пылился в углу под брезентом с самого сентября. Сергей настоял тогда на том, чтобы спрятать находку до поры до времени, и спрятать понадёжнее. А что может быть в этом плане надёжнее далёкого медвежьего уголка в мире, куда не хотят по Фарватерам корабли?