II

«…Первый рейс с Валуэром, в который я отправился в качестве ученика Лоцмана, выдался на редкость бесцветным. Отправились мы сразу после моего возвращения с Бесова Носа; пункт назначения — один из Внешних Миров, торговля с которым велась уже несколько веков. 'Квадрант» остался дожидаться в Зурбагане, мы же погрузились на купеческое судно, который предстояло сначала провести по Фарватеру до пункта назначения, а потом точно так же вернуть обратно.

Здесь я в полной мере оценил, каким уважением пользуются члены Гильдии Лоцманов. Даже передо мной, всего лишь учеником, капитан «Крокодила» (такое название носил парусник) чуть ли не раскланивался при каждой встрече — что уж говорить о моём наставнике! Когда он поднимался на шканцы, там воцарялась почтительная тишина, матросы торопливо стягивали плоские шапки, украшенные красными, на французский манер помпонами, а офицеры каменели лицами и вытягивались во фрунт. Каюту нам отвели саму лучшую, двухместную — как объяснил Валуэр, подобные «лоцманские» апартаменты имелись на всех судах, регулярно путешествующих через Фарватеры.

Трюмы судна, трёхмачтового парусника водоизмещением около восьмисот тонн, были доверху забиты бухтами корабельных канатов, железом в слитках, досками и бочонками со смолой. Состав груза, вместе с конструкцией самого судна — многоярусный ют, сильно заваленные внутрь борта, прямое парусное вооружение с блиндом и бом-блиндом на бушприте — живо напомнили мне о голландских, ганноверских и английских купцах, торговавших в петровские времена с Россией через порт Архангельск. Тем более, что и пункт назначения оказался соответствующим — городок в устье большой реки, впадающей в неспокойное студёное море. Город был застроен сплошь кирпичными и каменными зданиями непривычнойархитектуры — с плоскими крышами, края которых были на китайский манер загнуты вверх, и глинобитными зубчатыми стенами вокруг богатых дворов. На окраине городка размещался шумный рынок, примыкающий прямо к устроенным на реке пристаням; там мы и выгрузили товары, наполнив трюмы мешками и ящиками, распространявшими сильные, въедливые, тревожащие ароматы.

Валуэр объяснил, что этот груз — ароматические смолы, сушёные травы и экстракты редких растений, — предназначен не для продажи в Зурбагане, а для торговли с одним из Внешних Миров, где эти вещества используются в тамошней медицине. В Зурбагане, объяснил Лоцман, категорически не поощряется применение «привозных» сильнодействующих веществ — были печальные прецеденты, последствия которых пришлось долго и мучительно расхлёбывать. Урок был выучен — и теперь маячный Мир потребляет, разве что, некоторое количество безобидных специй, да отдельные виды алкогольных напитков, доставляемых через Фарватеры. Всё остальное, будь то лекарственные снадобья, дурманящие вещества, курительные смеси — попадают исключительно в категорию транзитных грузов, которые следует держать на специально для этого предназначенных складах и ни в коем случае не допускать в торговый оборот.

Рейс не затянулся. Те три дня, пока экипаж возился с разгрузкой-погрузкой, приводил в порядок разболтанный вихрями Фарватера рангоут, принимал запасы воды и провианта, мы с Валуэром провели на берегу. Смотреть тут было особо не на что — разве что, вгоняла поначалу в оторопь наружность аборигенов. Ярко-оранжевая кожа, пронзительные зелёные глаза, рост сильно за два метра, длинные пальцы с лишним суставом — всё это наводило на мысль о нечеловеческом происхождении. Так оно и оказалось: правда, к югу по побережью, как рассказал Валуэр, имеется несколько поселений, населённых выходцами из других миров и даже из Зурбагана, но вся торговля через Фарватеры идёт через этот вот порт. Мы встречали на улицах обычных людей — они выделялись среди аборигенов малым ростом, светлой кожей и платьем, напоминающим бедуинские накидки. Занимались они здесь в-основном кораблестроением и обработкой металлов, так что большая часть доставленного нами груза в итоге попадёт к ним — после того, как здешние долговязые купцы снимут свою маржу.

Что ещё рассказать? Да, пожалуй, нечего — разве что о превосходном пряном ликёре, которое подавали в портовой корчме. Там мы и провели почти всё время, отведённое на посещение города; назад, на «Крокодил» я попал в состоянии сильнейшего похмелья (пряный ликёр оказался на редкость коварен) и Валуэр, поворчав, запер меня в каюте — чтобы, как он выразился, «гнусным своим видом не ронять авторитета Лоцманской Гильдии». Окончательно я оклемался уже на рейде Зурбагана — и, получив положенную мне, как помощнику Лоцмана плату (весьма, надо сказать, щедрую), сошёл на берег. После чего взял фиакр и отправился прямиком на Смородиновый переулок, под гостеприимный кров матушки Спуль…'

'…Сюрприз — Валуэр исчез из Зурбагана. Не внезапно, конечно, предупредил честь-по-чести, наставник всё же… Куда именно едет — не сказал, оговорившись срочными лоцманскими делами, которые могут потребовать недели полторы две.Перед отбытием он представил меня одному из смотрителей библиотеки Лоцманской Гильдии. Передо мной стояли две задачи: во-первых, освоить местный язык до уровня хотя бы повседневного общения и способности читать несложные тексты, а во-вторых — попробовать узнать что-то о нашей с Петром находке. Браться за вторую задачу, не решив первую, смысла не имело. А потому я с утра до вечера просиживаю в читальном зале за доской-переводчиком и пачкой книг на русском языке — в бездонных фондах (буквально бездонных, книгохранилища уходят на много уровней вниз, в скальный массив, на котором стоит здание Гильдии) нашлись и такие.

Язык, на котором говорят в Зурбагане, да и во всём Маячном Мире, даётся мне на удивление легко. Собственно, он с самого начала он показался мне смутно знакомым — эдакая смесь из латыни, французского и, то ли ирландского, то ли ещё какого-то языка с отчётливо кельтскими корнями. Наверное, именно так звучал когда-то окситанское и провансальское наречия, язык трубадуров, который медиевисты называют «лэ». Конечно, всё это не более, чем досужие рассуждения: лингвист я никакой, на ирландском не знаю ни слова, а на латыни, французском и итальянском — хорошо, если десяток-другой фраз. Но если это моё предположение справедливо — впору всерьёз задуматься о происхождении как языка, так и самого этого мира. А заодно — и сети Фарватеров, которым он обязан своим существованием.

Увы, в книгах, которые я в состоянии сейчас читать, ответов на такие вопросы не было, поговорить на эту тему в отсутствие Валуэра не с кем — значит, придётся отложить на потом. А пока — надо поскорее учить язык, без него я тут и шагу не сделаю…'

'…Как известно, лучший способ осваивать незнакомый язык — это брать уроки у его носительницы, в обстановке скорее интимной, нежели академической. В этом плане Зурбаган с его припортовыми кварталами и тавернами предоставляет массу возможностей, однако прибегать к ним я не торопился. Мне нужна была не случайная партнёрша на ночь-другую, да ещё и купленная за деньги — нет, я хотел найти женщину умную, не чуждую искусству, литературе, лучше всего, вдову, желательно, молодую и привлекательную. Беда в том, что я совершенно не представлял где её искать, и вообще, не имел ни малейшего понятия о местных обычаях, связанных с флиртом, способами ухаживания и (что немаловажно!) условностями и разнообразными табу в области лёгких и не очень отношений между полами. И тут на помощь мне пришёл случай…

…В то утро я явился в библиотеку особенно рано; день выдался жаркий, душный, к вечеру ждали грозу — но пока она собиралась где-то над горным хребтом, подпирающим Зурбаган с севера, я уже потерял всякую способность соображать. Часы (огромные монументальные, возвышающиеся маячной башней в торце библиотечного зала) только что отзвенели два пополудни, и я решил, что на сегодня с меня довольно. Запер книги и доску-переводчик в отведённый мне шкафчик, попрощался со смотрителем и отправился на Улицу Полнолуния, намереваясь сперва со вкусом пообедать, а потом сходить на море и искупаться. Обычно я делал это поздно вечером, освежаясь после долгих часов, проведённых в читальном зале. Но на этот раз решил изменить привычке, и отправиться на городской пляж сразу из «Белого дельфина»

Летние сумерки только начали сгущаться над Зурбаганом. На Эспланаду (так называется широкий бульвар вдоль береговой линии, от припортовых кварталов и до основания Маячного Мыса) высыпали парочки и группки прогуливающихся горожан; повсюду звучала музыка — духовые оркестры, дуэты, квартеты, исполнители-одиночки и даже ветхозаветные шарманщики — на плече одного сидел огромный красно-зелёный попугай. Я фланировал по Эспланаде, наслаждаясь вечерним солнышком, теплом, лёгким ветерком с моря, напоенным запахами водорослей и свежей рыбы — когда с одной из летних веранд донеслась знакомая мелодия.

От неожиданности я споткнулся на ровном месте и едва не растянулся на потеху прогуливающейся публике. Честное слово, это был вальс «На сопках Манчжурии!» Веранда, откуда звучала музыка (скрипка, мандолина и саксофон, щемящее до слёз сочетание!) была пристроена к крошечному трактирчику; я вошёл, подал шляпу и тросточку (этими пижонскими аксессуарами я обзавёлся ещё в прошлый визит в Зурбаган), устроился за столиком у парапета, откуда открывался роскошный вид на гавань, и заказал кофе.

Она сидела через два столика от меня, в углу веранды. Шляпка из белой сетки с прицепленной к ней вуалеткой, лёгкое платье персикового цвета, полуоткрытые плечи — обычный облик горожанки на прогулке. На вид незнакомкебыло лет двадцать пять-тридцать; не обращая внимания на дымящуюся на столе чашечку с горячим шоколадом, она задумчиво рассматривала гавань. На губах её играла лёгкая улыбка, адресованная, надо полагать, просто окружающему миру — тёплому вечеру, лёгкому ветерку, бирюзово-синим волнам и лоскуткам парусов за брекватером. Музыканты заиграли лёгкую танцевальную мелодию, на свободной от столиков площадке появились пары — и я неожиданно для себя самого подошёл к незнакомке и, неумело щёлкнув каблуками, протянул руку в приглашении на танец. Я подсмотрел эту манеру у мичмана, прямо передо мной подошедшего к совсем юной барышне в пышном розово-кружевном, похожем глазурованный трот платье и его попытался воспроизвести. Видимо, я выглядел забавно, потому что незнакомка улыбнулась, но всё же смилостивилась — встала, обозначила лёгкий книксен и первая положила руку мне на плечо…'

«…Её звали Тави — мадам Тави Гартвик. Услыхав это имя, я невольно вздрогнул — вот ещё один пронзительный укол узнавания! Я уже давно понял, что Александр Грин сплошь и рядом заимствовал имена для своих персонажей здесь, в Зурбагане, и можно было предположить, что и 'Тави» здесь достаточно широко распространено и способно вызвать удивление только у таких ка я, выходцев с Земли… если они, конечно здесь есть, по крайней мере, в это самое время. Что, учитывая рассказы мастера Валу о по крайней мере трёх земных Маяках и ведущих к ним Фарватерах, представляется более, чем вероятным.

Память не сохранила описания внешности героини «Блистающего мира», да это и не имело значения. Зато я угадал с возрастом — новой знакомой было двадцать восемь лет, полтора года назад она овдовела. Муж мадам Гартвик, таможенный чиновник ил Лисса, погиб при довольно-таки загадочных обстоятельствах — официальная версия гласила, что он упал с лошади во время верховой прогулки и сломал шею. Брак их был бездетным; поносив положенное время траур, мадам Тави Гартвик решила, что жизнь на этом не заканчивается, и перебралась из Лисса сначала в Сент-Риоль, а потом и в Зурбаган. Муж оставил ей достаточно средств, чтобы приобрести в городе дом и вести жизнь, приличествующую состоятельной вдове.

Всё это я узнал во время танца и позже, когда пригласил очаровательную вдову за свой столик. На мои вопросы она отвечала легко, а когда узнала, что я прохожу обучение на Лоцмана и собираюсь вступить в Гильдию, изобразила почтительно «О-о-о!» и потребовала немедленно поведать, как я дошёл до жизни такой. То есть — продемонстрировала готовность слушать рассказы о плаваниях и приключениях, из которых состоит жизнь представителя этой крайне уважаемой в Зурбагане (да и во всём Маячном мире) специальности. И я, конечно, не разочаровал прекрасную собеседницу, рассказав про гребнястые черепа и изломанные скелеты на палубе разбитого корабля, про набитый сокровищами сундук в капитанской каюте, про леопарда на горной тропинке и три разноцветные луны в чужих небесах.

…знал бы я, чем обернутся эти откровения!..

Но — как говорят в одном южном городе нашего мира, «хорошо делать, как моя жена потом». Впрочем, не исключаю, что и здесь подобная житейская мудрость в ходу — недаром, фланируя по Эспланаде, я явственно уловил музыкальную фразу из «семь-сорок»! В самом деле: если гости с Фарватеров, хоть и редко, но посещают Землю — отчего им не прихватить с собой пару-тройку представителей избранного народа? По-моему, это было бы только логично…

Но — вернёмся к событиям того вечера. После моего признания и рассказа о Мире Трёх Лун мои акции резко пошли вверх — лишнее доказательство того, что эта профессия Лоцмана здесь в авторитете. Не смутило её и признание, что я не являюсь коренным жителем Маячного Мира и только недавно в Зурбагане. Покойный муж мадам Гартвик (по её собственному признанию) постоянно имел дело с «пришельцами»; они часто посещали их дом в Лиссе, и супруги даже планировали совершить путешествие по нескольким Внешним Мирам — разумеется, из числа самых благополучных, давно уже установивших отношения с Зурбаганом. Увы, смерть не позволила этим планам осуществиться.

К моему удивлению, слабое знание языка нисколько не мешало нашему общению. Возможно, сыграла роль привычка мадам Гартвик к общению с «иномирянами» — а, скорее всего, дело в том, что мужчина и женщина, испытывающие друг к другу симпатию, не слишком нуждаются в лингвистических изысках. В том, что я понравился новой знакомой, сомнений не было — да она и не слишком скрывала это. Несколько раз во время беседы я как бы невзначай брал её за руку, осмелился даже легко пожать узкую, затянутую в сетчатую перчатку кисть — собеседница моя и не подумала отдёрнуть руку. Наоборот, я уловил лёгкое ответное пожатие — и воспринял его, как недвусмысленный знак. Каковым он, несомненно, и являлся согласно правилам флирта, не зависящим, надо полагать, ни от количества лун, ни и формы созвездий, украшающих небосвод, и уж тем более — от наречия, которым при этом пользуются…'

'…Мы оба не заметили, как на бархатно-чёрный небосвод высыпали звёзды (ни одного знакомого по земному небу созвездия!) и музыканты, отыграв положенное число мелодий, стали зачехлять свои инструменты. Публика не спеша расходилась; я подозвал гарсона, расплатился — при этом решительно пресёк попытку новой знакомой оплатить свой счёт — и попросил вызвать фиакр. Недолгая поездка завершилась вполне благопристойным расставанием у калитки палисадника; на прощание я поцеловал ей руку. И — снова ощутил лёгкое пожатие тонких пальчиков, незаметное стороннему наблюдателю, на говорящее именно то, что я хотел услышать. Мы условились встретиться на следующий день, в десять вечера, в прибрежном ресторанчике — пропускать занятия в библиотеке я не собирался.

Второе свидание оказалось почти повторением первого: я разливался соловьём, Тави слушала. На этот раз она заставила меня рассказать о моём родном мире, и я не стал выдумывать предлоги, чтобы уклониться от этой темы. В конце концов, Валуэр не предупреждал избегать разговоров о Земле — так с чего же разочаровывать очаровательную собеседницу?

В третий раз мы нанесли визит в небольшое заведение в Верхнем городе, где кроме превосходного выбора вин и очень неплохой кухни посетителям предлагались концерты камерной музыки. Здесь собирались сливки местного интеллектуального общества: художники, литераторы, и даже люди, имеющие отношение к наукам — в какой-то момент я заметил в зале одного из смотрителей Зала Реестров, увлечённо беседующего с мессиром Безантом. Как попала в подобную компанию моя пассия, я уточнять не стал — отметил только, что булавка Лоцманской Гильдии, которой я заколол галстук, произвела впечатление на посетителей этого милого местечка…'

«…Ночь, звуки засыпающего города, огромная луна подсвечивает булыжную мостовую Мортирной улицы, соперничая с тусклым светом газовых фонарей — романтика, да и только! Я помог спутнице выйти из фиакра — как всегда, напротив калитки палисадника — и уже собрался распрощаться, когда Тави, вместо того, чтобы подать ручку для прощального поцелуя, мило улыбнулась и, сообщила, что отпустила служанку до утра, и если 'милый Серж» не против, то она сама сварит грог, рецепт которого унаследовала от матушки.

Дальнейшее, полагаю, додумать нетрудно. Грог, действительно превосходный, с пряностями и коньяком… лёгкие рукопожатия, переходящие в более смелые ласки… поцелуи, падающие на пол одежды — и наконец будуар, постель с балдахином, надёжно скрывшим от зурбаганской ночи всё, что происходило под его покровом.

С этого вечера наша с Тави жизнь пошла по накатанной колее.Днём я пропадал в библиотеке; вечером мы встречались в каком-нибудь заведении, ужинали и отправлялись на прогулку, или же танцевали на одной из летних веранд, во множестве усеивавших Эспланаду. В домик на Смородиновом переулке я возвращался только по утрам, чтобы привести себя в порядок перед посещением библиотеки. Матушка Спуль всякий раз поджимала губы и подпускала в тон некоторой сухости, но воздержалась открыто выражать неодобрение поведением постояльца. А что?Женщин, компрометируя домовладелицу перед соседями, не водит, в скандальных адюльтерах не замечен, шумных вечеринок не устраивает — а чем он занимается за пределами Смородинового переулка, никак её не касается.

За те дни, в течение которых продолжалась эта идиллия, я не только подтянул язык настолько, что мог уже с грехом пополам читать местные газеты и объясняться не только с приказчиками и официантами, но и неплохо изучил город. Зурбаган. несмотря на всю его важность для множества миров, невелик, и мы исходили его вдоль и поперёк — разумеется, избегая сомнительных районов, которые тут имелись, как и в любом портовом городе. Совершили даже морскую прогулку на арендованной для этого парусной яхте. Я собирался удивить свою пассию искусным обращением с парусами — но шкипер судёнышка наотрез отказался подпускать клиента к штурвалу. В итоге мы наслаждались морскими видами и вволю угощались игристым вином за вынесенным на палубу плетёным столиком.

Закончилась прогулка так, как того и следовало ожидать — в роскошной, обитой шёлком «гостевой» каюте, единственным предметом меблировки которой была огромная двуспальная кровать, прикрученная, как и полагается всякой судовой мебели, к палубе. Иллюминаторы были снабжены плотными шторками, ради создания романтического полумрака, но Тави потребовала, чтобы я их раздвинул и даже открыл сами иллюминаторы — ей нравилось, как солнечные зайчики от волн играют на потолке каюты, а лёгкий ветерок холодят разгорячённую страстью кожу. Я сделал отметку в памяти — когда «Штральзунд» снова окажется в Зурбагане, надо будет устроить морскую прогулку вдвоём — чтобы моя дама могла расположиться прямо на палубе, одетая только в брызги и солнечный свет…

За всё это время мы ни разу не заговорили о том, в какую сторону будут развиваться наши отношения. То ли её вполне устраивало сложившееся положение, то ли она предпочитала выждать, предоставив инициативу мне — но, так или иначе, мы не утруждали себя построением планов, довольствуясь тем, что имеем здесь и сейчас. И что-то настойчиво подсказывало мне, что долго эта идиллия не продлится…

Так оно и вышло. Двенадцать дней мы наслаждались обществом друг друга; на тринадцатый в Зурбаган вернулся Валуэр, и жизнь моя выписала очередное коленце.