VII
— Так говоришь, Валуэр сам объяснил, как делать этот разворот? А раньше почему молчал?
— Кто молчал, я или Валуэр?
— Оба.
Я пожал плечами.
— Мне об этом стало известно в самый последний момент перед стартом, уже в Зурбагане. А мастер Валу… полагаю, не хотел рисковать лишний раз. Утеки хоть слово наружу — вся затея псу под хвост!
После трагедии на Фарватере прошло полторы недели. «Клевер» за это время успел совершить два рейса в Мир Трёх Лун и обратно; я каждый раз сопровождал его в качестве Лоцмана, однако на берег решился сойти впервые.
— Что тебе Тиррей сообщил, не секрет? — осведомился Пётр. Я слышал, как вы беседовали на пирсе, только не понял ни слова…
— Он связался со своими друзьями фитильщиками — я им ещё перед гонкой отстегнул бабок, чтобы понаблюдали за заговорщиками. И вообще, поспрашивали, что о нас говорят…
— И что, выяснили что-нибудь полезное?
— И немало. Во-первых, в гибели Валуэра и «Квадранта» никто не сомневаются — а значит, и те, ради кого и был разыгран этот спектакль, тоже поверили, что Источник сгинул вместе с ними. Из Мальстрёма, как известно, ещё никому не удавалось вернуться — так что ни я, ни тем более, ты больше заговорщикам не интересны. «Клевер» уже сутки, как пришёл в Зурбаган, и Тиррей уверяет, что никто к нему интереса не проявил.
— Так и мы только-только на берег сошли. — сказал Пётр. — Может, они выжидают, следят издали? Спрятались на каком-нибудь корыте и наблюдают…
Я пожал плечами.
— Всё может быть. Но, сдаётся мне, мальчишка прав, мы им больше не нужны. А вот Дзирту ищут — но не заговорщики, а люди дядюшки-адмирала. Он, конечно, ничего плохого ей не сделает — разве что выпорет, и не посмотрит, что она мичман. Но расспрашивать будет всерьёз, с пристрастием, так что лучше ей пока в Зурбагане не появляться.
— Согласен. — кивнул Пётр. — Пусть сидит на Острове Скелета вместе с командой «Квадранта». Рано или поздно всё уляжется, тогда что-нибудь придумаем.
Когда мы проходили мимо «Белого Дельфина» я немного сбавил шаг. Пётр посмотрел на вывеску и облизнул губы.
— Может, зайдём? А то горло что-то пересохло…
— Ну уж нет! — я решительно пресёк это поползновение. — Нам ещё с официальными лицами встречаться, а от тебя ромом будет разить на пять шагов!
— Ничего, переживут… — буркнул мой спутник. — Знаю я этих чинуш, небось после обеда уже на бровях. И вообще, это тебе с ними разговаривать, а я могу и на улице подождать!
— А про запись в реестре забыл? Мастер Валу, конечно, записал твоё имя, но надо ведь и подпись собственноручную поставить! А ещё зайти к казначею, тебе подъёмные полагаются -приличная сумма, между прочим!
— Подъёмные — это хорошо. — согласился Пётр. — Кстати, ничего, что я сам буду на маяке Острова Скелета, а не на Бесовом Носу?
— В реестре записано, что за Маяк отвечаешь ты, а остальное их мало интересует — особенно теперь, когда Регата позади. Ходить туда никто, кроме нас не ходит, парень, которого ты поставил смотрителем вместо себя, вроде, ничего, толковый. А когда решимся официально внести в РеестрФарватер к острову Скелета — то и тебя перепишем на тамошний Маяк.
— А это можно.
— Почему нет? Мастер Валу говорил, что многие смотрители по нескольку Маяков меняют, пока не осядут где-нибудь надолго.
Пётр невесело усмехнулся.
— До конца жизни, хотел сказать? Я, конечно, сбросил в последнее время лет пятнадцать — а всё же природу не обманешь.
— Валуэру было за девяносто. — сухо отозвался я. Терпеть не могу, когда он заводит разговор о своём возрасте. — Или даже больше, надо уточнить. Так что у тебя всё впереди. Глядишь, ещё и женишься. Тави как-то представила меня своей подруге — насчёт одной своей подруги. Тоже вдова, одинока, и возраст, вроде, подходящий. Хочешь, познакомлю?
— Подходящий — это бальзаковский? –голос Петра сочился сарказмом.
— Между прочим, выражение «бальзаковский возраст» появилось после выхода рассказа Бальзака «Тридцатилетняя женщина». Так что я бы с твоими шестью десятками не особо привередничал.
— Она хоть симпатичная?
— На мой вкус-вполне. Заодно язык подтянешь, сколько мне при тебе работать толмачом?
— Ну, раз симпатичная — познакомь. — сдался Пётр. — И вообще, хватит о бабах. Скажи лучше, как ты решился на разворот посреди Фарватера?
— Валуэр называл этот манёвр «разворот Бельграва». — Проделать его и остаться в живых удавалось лишь немногим Лоцманам.
Пётр недоверчиво хмыкнул.
— А сам-то он его делал? Хоть раз?
— Даже дважды. Потому и был так уверен в себе. О «развороте Бельграва» знают все Лоцманы и капитаны Фарватеров, но никому и в голову не придёт использовать его на практике. Во-первых, это, как правило, ни к чему — куда проще дойти до Маячного Мира, выйти с Фарватера и отправиться в обратный путь. Несколько дольше, да — зато никакого риска!
За неторопливой беседой мы прошли всю улицу Пересмешника, свернули и теперь поднимались по булыжному серпантину на утёс, верхушку которого венчала массивная глыба здания Гильдии.
— То есть Валуэр был уверен, что никому в голову не придёт, что мы решимся на такой манёвр?
— И, как видишь, он оказался прав. — подтвердил я. — В итоге мы вернули Источник на Бесов Нос, а через неделю перевезли его на остров Скелета — и никто ничего не заподозрил!
— Правда, это стоило ему жизни. — Пётр покачал головой. — Неужели нельзя было придумать иной способ?
Я пожал плечами.
— Говорю же: мастер Валу дважды использовал «разворот Бельграва» и точно знал, что надо делать. А погиб он из-за дурацкой случайности, не имеющей отношения к манёвру, сам ведь всё видел, своими глазами… Там вся соль в правильной настройке астролябии, и в том, чтобы пустить её в ход в строго определённый момент, ни секундой раньше, ни секундой позже. Он объяснял, что если поставить судно на ось Фарватера математически точно, буквально до сантиметра, до угловой секунды — то вихревой тоннель как бы отразится сам в себя.
— Этот тот момент тьмы?
— Именно. «Штральзунд» остался на месте относилтеьно окружающего хаоса — если такая аналогия уместна, разумеется — а вот стороны тоннеля как бы меняются местами, а вместе с ними и направление ветра. Правда, Валуэр упоминал, что так случается не всегда — и в этом как раз и есть главная опасность «разворота Бельграва».
— В чём — в этом? В ветре?
— Да, в том, что он не изменит направления. Тогда судно прямо посреди Фарватера зависнет в левентик, и повторный разворот наверняка закончится скверно. Единственный способ –идти против ветра, хотя бы некоторое время. Направления он, конечно, не изменит, но спустя несколько минут ослабнет до полутора-двух баллов.
— … и можно будет дойти до противоположного края Фарватера. — сделал вывод Пётр. — Так вот почему Валуэр настоял, чтобы именно «Штральзунд» сопровождал бригантину!
— Верно. Конечно, против шквалов на Фарватере шхуне не выгрести даже на старом своём дизеле, но паровая машина хотя бы позволит удержаться на месте, не допустить дрейфа кормой вперёд. Это, как я понял, и есть самое опасное — тогда ветер резко усиливается, превращается в ураган, перед которым не устоит ни одно судно. Но нам, к счастью, такие рискованные трюки не понадобились…
Дорога сделала последний поворот. Мы прошли ещё шагов сто — и оказались на просторной площади. Справа и слева она обрывалась вниз крутыми каменистыми склонами стенами; дальняя от нас сторона упиралась в крутойскалистый отрог. Площадь была сплошь вымощена лилово-красный кирпичом, истёртым за невесть сколько веков тысячами, десятками тысяч подошв матросских башмаков, офицерских сапог, рыбацких бахил; через неё к зданию Гильдии протянулась, подобно лунной дорожке на тёмной поверхности воды, узкая полоса из серых округлых булыжников. Перед ступенями на низком постаменте стояла статуя человека в длинном рыбацком плаще, из под которого выглядывал высокий воротник вязаного свитера. На ногах — тяжёлые рыбацкие сапоги, на поясе — плоская сумочка, в точности такая, в которой хранится моя астролябия. Она тоже здесь, в левой руке — в отличие от остальных частей статуи, астролябия изготовлена из тёмной бронзы, Большой лимб, видимо, был недавно начищен, и жёлтый металл тускло сверкает под зурбаганским солнцем, притягивая к себе взгляды.
— Это и есть Ури Бельграв? — почему-то шёпотом спросил Пётр. — Тот самый, изобретатель разворота?
— Да. — я кивнул. Эх, не устроил я тогда пикник возле его ног — а ведь собирался…
Мой спутник хмыкнул, представив себе эту картину.
— Ничего, ещё успеешь… в смысле — успеем. Ты же не собираешься проделывать такую замечательную штуку в одиночку?
— Ни в коем случае! Кстати, Ури Бельграв ещё и строитель Истинного маяка. Вот кто всё знал об Источнике…
К сожалению, его уже не спросишь… — Пётр подошёл к статуе вплотную и принялся разглядывать надпись, грубо высеченную на гранитном цоколе.- Ну ладно, полюбовались, и хватит. Пошли дальше, что ли?
— Поздравляю, вот ты и Лоцман! Сбылась мечта идиота!
Пётр поднял лист — нарядный, из дорогой шёлковой бумаги с золотым обрезом — и посмотрел на солнце.
— Смотри-ка, водяные знаки! И текст на двух языках, русском и местном, зурбаганском.
Я выдернул диплом из его пальцев.
— Дай сюда, помнёшь… Что до языков — Валуэр как=то обмолвился, что в Гильдии издавна заведено выдавать двуязычные дипломы. Во многих Внешних Мирах сведения о маяках и Фарватерах общедоступны — а значит, Лоцманы, или вот маячные мастера должны пользоваться там уважением. А какое уважение без официального документа?
— Ну, к Земле-то это не относится. — Пётр вздохнул. — А вообще, красивая бумажка, так и просится на стену!
— Была бы ещё та стена! Тебе-то хорошо, а вот я до сих пор бездомный бродяга, не то, что некоторые…
— Это ты о домике при Маяке на Бесовом носу? — Пётр пренебрежительно хмыкнул. — Нашёл, чему завидовать…
— А квартира в Москве?
— Ну-у-у… когда я ещё туда попаду?
— Неважно, главное — она есть, и приватизирована по всем правилам. А ты ещё и на Острове домик построишь — благо, теперь есть, на какие шиши его обставить.
— Это точно. — Пётр взвесил на ладони замшевый мешочек. — Сколько там, а то я в здешней валюте не шибко разбираюсь?
— Сотня так называемых, двойных «фарватерных» дублонов — это, чтоб ты знал, основная валюта, применяемая при расчётах между Внешними Мирами. В пересчёте на зурбаганские талеры — две тысячи. Хватит и домик обставить, и лодочку парусную здесь, в Зурбагане приобрести, и на первое время останется. А дальше — тебе, как маячному мастеру положено жалование в двести пятьдесят талеров.
— Да я разве спорю? — Пётр утрамбовал мешочек с золотом в карман, отчего тот оттопырился самым неэстетичным образом. Вот ведь… нет, чтобы на купюры перейти, как все приличные люди!
— Ты бы ещё сказал — на пластиковые карты! Зайдём вот в магазин — купишь себе приличный кошелёк…
Пётр извлёк мешочек и распихал монеты по карманам.
— Вот ты, Серёга, жалобился — бездомный мол, ни кола, ни двора… — заговорил он, закончив эту операцию. — А как же наследство мастера Валу? Помнится, в списке был домик, где-то тут, за городом. Не хочешь зайти, посмотреть собственными глазами? Заодно бы и глянули, что он там ещё написал…
Конверт, тот самый, что Валуэр вручил мне перед стартом Регаты, мы с Петром вскрыли в Гильдии, в присутствии чиновника, оформлявшего наши бумаги. Он же и засвидетельствовал текст, после чего я официально вступил во владение наследством.
— Куда торопиться-то? — ответил я. — Дом никуда не денется, а у нас сейчас имеется кое-что поважнее.
Кроме собственно завещания, в конверте оказалась ещё пачка бумаг, на которые гильдейский чиновник косился с плохо скрываемым любопытством. Я предпочёл этого не заметить — распрощался, спрятал бумаги за пазуху, и поспешил вместе с Петром покинуть здание Гильдии. И теперь места себе не находил, гадая, что там может в них содержаться…
— Тогда пошли в «Белый Дельфин»! — предложил мой спутник. — Устроимся в отдельном кабинете, пообедаем, эля возьмём пару кувшинов — и изучим эти листочки, не торопясь.
— Ну, уж нет! — от возмущения я едва не споткнулся. — Не хватало ещё в кабаке важные обсуждать! Если у каких стен есть уши — так это у тамошних. У стен есть уши — слыхал? В у тамошних стен их двойной комплект, если не тройной — и все ну очень внимательные!
— Паранойя — тяжёлая болезнь. — заметил Пётр. — Сам же говорил, что мы теперь никому не нужны!
— А если всё-таки нужны — что тогда? Вот что: пойдём лучше к матушке Спуль. Я после того идиотского нападения на Смородиновом ни разу не был — извинюсь, объясню, что всё уже в порядке, чтобы обиды на меня не держала. Заодно, внесу плату за несколько месяцев вперёд — теперь мне придётся часто бывать в Зурбагане, квартира и пригодится… А что до обеда — не сомневайся, накормит она нас, и получше, чем в любой таверне!
— И эль тоже поставит? — хитро сощурился Пётр.
— А вот с элем придётся подождать до вечера. Домик Валуэра нам так и так нужно навестить — есть там кое-что, представляющее очень большой интерес. А после надо будет заглянуть на Верфь. Я обещал мастеру Валу закончить там одно дело — вот, не хочу откладывать.
— Это только часть расшифровки. — сказал я. — Страницы из дневника, как и говорил мастер Валу. Обрати внимание — Источник нигде не упоминается, даже намёком. Полагаю, Валуэр нарочно изъял часть текста — видимо, опасался, что пакет может попасть не в те руки.
Пётр ещё раз пробежал взглядом листок. Судя по тому, как он при этом хмурился и шевелил губами, процесс чтения давался ему нелегко.
— Тут описано, как автор дневника нашёл на разбитом корабле тело своего друга, капитана. Ещё есть упоминание о человеке, помогавшем ему в поисках. Имени нет, сказано только, что он не из Зурбагана, а из какого-то из Внешних Миров. Думаешь, это Александр Грин?
— Больше некому. — я сложил листки расшифровки в стопку и убрал в конверт. — Ничего нового мы отсюда не узнаем. Давай, доедай, и пойдём.
Мы сидели в столовой, на втором этаже. Матушка Спуль встретила нас не слишком приветливо — руки сложены поверх передника, губы поджаты, голос сухой, сердитый. Пришлось мне рассыпаться в извинениях, объяснять насчёт происков злоумышленников, клясться и божиться, что ничего подобного более не повторится. Уж не знаю, что подействовало на суровую домовладелицу — мои заверения или увесистый мешочек с золотом, который я передал ей в качестве платы за комнаты сразу на следующие полгода — а только не прошло и четверти часа, как домовладелица сменила гнев на милость. Нас проводили наверх, и предложили привести себя в порядок в ожидании обеда. Мы так и поступили; я наскоро осмотрел свою комнату и убедился, что всё моё имущество, оставленное при поспешном бегстве, на месте.
Ростбиф с жареной картошкой, сыр, кофе, сваренное с пряностями, засахаренные фрукты на десерт — объедение, вкуснотища, пища богов! И, конечно, эль — большой глиняный кувшин, за которым она сгоняла соседского мальчишку. Минут десять в гостиной слышно было только чавканье и звяканье вилок и ножей; удовлетворив первый голод (всё-таки мы с утра мотались по городу) я сдвинул посуду к краю стола, извлёк из-за пазухи пачку бумаг и принялся разбирать мелкий, убористый почерк мастера Валу.
— Пойдём? Куда?
Вопрос прозвучал невнятно — челюсти моего собеседника были заняты куском ростбифа.
— Куда ты и предлагал, в домик Валуэра. Я тебе не говорил — у него там устроен тайник, и он рассказал, как его найти и вскрыть. Подозреваю, оставшаяся часть расшифровки спрятана там.
— Точно, он ещё на Бесовом мысу упоминал о тайнике! — вспомнил Пётр. — Погоди, там ещё должен быть оригинал этого дневника?
— А ещё — список заговорщиков, который по просьбе Валуэра составили его друзья. Так что хорош жрать и поторопимся — что-то у меня предчувствие… нехорошее.
Пётр судорожно сглотнул, проталкивая непрожёванный кусок в пищевод, подавился и закашлялся. Я дважды хлопнул его ладонью по спине. Звук получился гулкий, будто я ударил по пустой бочке.
Кхе… спасибо! Думаешь, нас опередят? Кто? Заговорщики?
— Знал бы прикуп, жил бы в Сочи. «Маузер» у тебя с собой?
Он хлопнул себя по боку.
— Здесь. Только коробку на 'Клевере оставил, слишком заметна.
— Маслята есть?
— Полный магазин и две обоймы. — он продемонстрировал две жестяные пластинки, в каждой из которых устроились по десятку толстеньких, с латунными бутылочными гильзами, патронов. — думаешь, придётся отстреливаться?
— Надеюсь, нет, но — мало ли? — Я встал, вытащил из-за пояса револьвер, крутанул барабан. — Пошли, что ли?
