III

— И в какой уже раз ты здесь? — спросил я. Гавань Зурбагана, подёрнутая лёгкой рябью, играла отражёнными звёздами, а лунная дорожка, протянутая от борта «Квадранта» к близкому берегу, шла зизагами всякий раз, когда мимо проходила какая-нибудь посудина. Я припомнил Мир Трёх Лун, который мы оставили несколько часов назад — и порадовался, что на небосводе Зурбагана «волчье солнышко» присутствует в единственном экземпляре…

Пётр закатил глаза к небу и принялся считать, шевеля губами и загибая пальцы.

— В пятый… нет, получается, что в шестой. Правда, вЗурбагане побывал лишь однажды, с тобой, в самый первый раз.

— Ну так и шёл бы сейчас с ними. — я кивнул на «Клевер», с которого в шлюпку грузились Валуэр и Врунгель. Прошвырнулись бы по городу, посидели бы в приличном заведении. Всё лучше, чем киснуть на борту!

С «Клевера» донеслась густая брань. Ругался Врунгель -бравый шкипер, похоже, успел принять на грудь ещё на борту, и теперь, чтобы преодолеть полдюжины ступенек штормтрапа, ему требовалась помощь механика Валдиса. Стоящий внизу Валуэр принял Врунгеля, пристроил его на банку. Валдис ловко спрыгнул в шлюпку, уселся за вёсла. Лоцман багром оттолкнул гичку от борта, и она заскользила к пристани — следуя почти в точности по лунной дороже. Пётр проводил их взглядом, в которым явственно читалась зависть.

— Не, я столько не выпью… — сказал он со вздохом. — Годы мои не те, вторую ночь подряд бухать…

Третью. — поправил я. Вчера пили отвальную с реконструкторами, а всю предыдущую ночь ты квасил с кожевенником.

— Вот и я говорю. — с готовностью подтвердил Пётр. — Печень — она, знаешь ли, одна, да и на старые дрожжи лить неохота, так и до запоя недолго. А оно мне надо?

— Не надо. — согласился я. Только насчёт годов ты зря — Валуэр с Врунгелем постарше будут, да и ты в последнее время недурственно выглядишь. Да что там, недурно — просто отлично! Словно лет десять скинул…

Что есть, то есть. — кивнул он. — Но я всё же останусь на «Квадранте». Днём я с удовольствием прогулялся бы по городу, по магазинчикам бы прошёлся, Гильдию твою осмотрел бы, особенно Зал Реестров– Валуэр, помнится, говорил, что туда пускают посетителей. А ночью — нет уж, пусть без меня гуляют, я лучше высплюсь…

Я пожал плечами.

— Хозяин-барин, хочет живёт, хочет — удавится. А я с твоего позволения тоже сойду на берег, только попозже. Есть у меня там одно дельце.

Это, что ли, твоя сахарная вдовушка? — мой собеседник ухмыльнулся. — Что ж, дело хорошее. Только смотри не у неё в будуаре– с утренним бризом выходим, мастер Валу сказал…

— Разберусь. — буркнул я. — На всякий случай, рацию с собой возьму, если просплю — вызовешь, разбудишь.

Пётр хохотнул.

— Представляю реакцию твоей пассии, когда чёрная коробочка на столике рядом с постелью вдруг зашипит и заговорит! Не боишься, что тебя больше на порог не пустят?

— А вот это уже не твоя забота. — сварливо отозвался и я пошёл в каюту. Перед тем, как сойти на берег, следовало принять кое- какие меры предосторожности — подобрать платье понеприметнее, изменить внешность. Всем необходимым для этой процедуры я запасся на Земле, в Петрозаводске, в магазинчике, торгующем театральными принадлежностями. И даже успел немного попрактиковаться, накладывая грим, приклеивая фальшивые усы и силиконовый шрам во всю щёку. Пустяк, конечно, квалифицированного, опытного соглядатая подобный камуфляж не обманет, но его вполне достаточно, чтобы ввести в заблуждение случайно встреченных знакомых — а ими за время своего пребывания в Зурбагане я успел обзавестись в немалом количестве.

Рацию я, конечно, брать с собой не стал, незачем. Но Пётр волновался напрасно — ночёвка на берегу не входила в мои планы. Я собирался вернуться на «Квадрант» ещё до полуночи, но… перефразируя известную мудрость — мужчина предполагает, а женщина располагает. Мы с Тави не виделись почти месяц,изрядно изголодались — и неудивительно, что, оказавшись в её постели, я напрочь потерял чувство времени. А когда страсти слегка улеглись, и она, уютно устроившись у меня под боком, стала тоненько посапывать в подушку — я взглянул на часы и обнаружил, что опаздываю против установленного самим собой срока, по меньшей мере, часа на два.

Проще всего было бы тихонечко выбраться из постели, наскоро одеться и покинуть дом на Мортирной, оставив его владелицу досматривать сладкие сны. Но… до такой степени нравственного падения я ещё не дошёл — а потому поцеловал мою пассию в обнажённое плечико, пощекотал пальцем розовое бархатистое ушко. А когда она открыла глаза, стал шёпотом клясться в вечной любви и обещать, что скоро, недели даже не пройдёт, вернусь — вот только разберусь с одним наисрочнейшим делом…

Честное слово, лучше бы я сбежал, наплевав на этические соображения, и будь что будет! Думаю, любой представитель мужского пола (во всяком случае, достойный называться таковым) может угадать, что тут началось. Шторм, ураган, торнадо, сопровождающееся слезами уговорами, претензиями — и угрозами расстаться навсегда. Катаклизм утих только к утру, когда небосвод посветлел, последние звёзды растворились в синеве на западе, на улицах застучали колёса повозок крики первых молочниц. Тави успокоилась — а может, притомилась вываливать на меня ушат за ушатом обвинения в гнусном к ней отношении и преступном невнимании, вытерла слёзы и заявила, что ничего другого в общем, не ожидала — знала, на что шла, когда пошла на близость с мужчиной подобного рода занятий. Я дождался кофе (Тави варила его сама, горничную она всегда отпускала в ожидании свидания) поцеловал свою пассию в щёчку — и покинул гостеприимный дом, унося во внутреннем кармане куртки её прощальный подарок — плоскую оловянную фляжку с серебряной крышечкой-стопкой, наполненную, если верить Тави, наилучшим коньяком.

На улицах было ещё немного народу — упомянутые уже ручные повозки молочниц, дворники шаркали своими мётлами, провожая меня недоумёнными взглядами — и не спится же в такую рань… Я шагал по мостовым, беззаботно помахивая тросточкой и предвкушал, как, вернувшись на «Квадрант», немедленно завалюсь в своей каюте на койку. Нет, пожалуй, лучше будет отправиться на «Клевер». Старина Валуэр наверняка вспомнит о том, что он по-прежнему мой наставник в нелёгком ремесле Лоцмана и вызовет к штурвалу, стоит судам сняться с якоря; я же намеревался проспать весь переход через Фарватер до Бесова Носа, а для этого следовало заранее найти подходящее местечко. У Врунгеля наверняка найдётся для меня свободная койка, а старой моряцкой истины — «если хочешь спать в уюте, спи всегда в чужой каюте» — никто не отменял ни на Земле, ни во Внешних Мирах, не здесь, в Зурбагане…

Я столкнулся к ним в одном из узеньких, извилистых переулков, соединяющих центральные кварталы Зурбагана с Верхним Городом. Столкнулся — и сразу, с первого взгляда узнал того самого типа, который шпионил за мной во время моего второго визита в Зурбаган. Тогда, помнится, я оторвался от него на полквартала, нырнул в подходящую подворотню, а когда шпик неосмотрительно сунулся туда за мной — и получил рукояткой ножа сперва в солнечное сплетение, а потом и по затылку, отчего рухнул без сознания.

Видимо, тех кратких мгновений, когда мы оказались лицом к лицу в узеньком проулке, хватило, чтобы этот тип (соглядатай? Сыщик? Шпион?) меня запомнил — и запомнил крепко. Встретившись со мной взглядом, он замер на секунду — за которую на физиономии его успели смениться выражения удивления, недоверия и страха, -издал невнятный звук, развернулся и, спотыкаясь, кинулся наутёк.

Видимо, сработал тот самый инстинкт, о котором говорили герои фильма «берегись автомобиля» — я, не раздумывая, кинулся за ним следом. Прохожих видно не было; он свернул за угол, потом ещё, сделал попытку перепрыгнуть через пустую корзину, брошенную кем-то посреди переулка — и с грохотом свалился, запутавшись ногами в ручке. Вскочил, обернулся ко мне- на лбу кровоточит ссадина от близкого знакомства с мостовой, в руке угрожающе сверкнул длинный, узкий клинок, который он неведомо когда успел извлечь из своей щегольской тросточки. Присел на полусогнутых, угрожающе ощерился — и, сделав длинный выпад, попытался пырнуть меня в печень.

Он промахнулся совсем немного. Угоди острие на пару ладонь левее — тут-то мне и конец. Но нет: клинок металлически звякнул обо что-то, бок обожгла острая боль. Я крутанулся на каблуках, разрывая дистанцию, и выдернул из-за пояса «ка-бар». Противник отпрыгнул назад, отводя руку со стилетом назад, для нового удара — но я не дал ему на это времени.

Когда-то, ещё в девяностых, я в порядке увлечения историческим фехтованием, посещал занятия по ножевому бою. Вёл их один мой приятель, много лет проживший в латинской Америке и освоивший там искусство «махо» — мексиканских задир, решавших любые споры при помощи своих навах. Видимо, я был прилежным учеником, потому что усвоенные на этих занятиях навыки сработали сами собой, как бы и вовсе без моего участия.

Колющий выпад в грудь противника — отпугнуть, заставить сбить атакующий порыв.

Сорванное с головы кепи летит в лицо. Мой визави инстинктивно вскидывает руки, пытается отшатнуться — и упирается лопатками в стену дома.

Прыжок вперёд, левая ладонь ловит запястье врооружённой руки. Рывок на себя с отшагом в сторону, правая рука с силой вгоняет нож в левый бок, снизу-вверх, наискось, под рёбра. Воронёное лезвие пропарывает селезёнку и слегка изогнутым отточенным по обеим кромкам кончиком достаёт до сердца. Короткий вскрик, тело конвульсивно изогнулось, и вдруг обмякло и осело на землю.

Впервые мне пришлось убивать человека — том более вот так, ножом, когда всем существом ощущаешь тот миг, когда душа, вырванная холодной сталью из своего обиталища, проходит через рукоять, клинок, ладонь, на неуловимо-краткий миг смешиваясь с душой убийцы… с моей душой? Я присел на корточки, пощупал шею своей жертвы — нет, не бьётся под пальцами жилка, жизнь покинула телесную оболочку.

Я огляделся по сторонам — слава богу, никого! Рядом, шагах в трёх, в стене чернела низкая арка. Я схватил свою жертву за воротник и потащил — слишком резко, ткань затрещала, и пришлось перехватывать тело под мышки. Мешался нож, который я по-прежнему сжимал в руке — пришлось тратить ещё несколько секунд на то, чтобы вытереть его о куртку покойника а потом дрожащими руками, со второй или третьей попытки запихнуть в засунутые за пояс ножны.

Подворотня — на самом деле короткий, шагов в десять, длинный, тоннель с кирпичными стенами и полукруглым сводом. Здесь было темно, под ногами что-то хрустело; возле одной из стен громоздился полуразвалившийся штабель из разбитых ящиков, бочонков и поломанных корзин. Я подтащил труп к ним и, совсем было собрался завалить его всем этим хламом, как вдруг мне пришла в голову мысль: недурно было бы обыскать тело. Дело, конечно, грязное — но с другой стороны, я же его не ограбил, а на теле вполне может найтись кто-то, способное пролить свет на личность убитого.

Я перевернул труп на спину. Молодой человека, лет двадцати, не более; лицо породистое, узкое искажено предсмертным ужасом, из-под плаща выглядывает тёмно-синий стоячий воротник со знакомой серебряной эмблемой в виде парусного кораблика. Обуреваемый скверными предчувствиями, я расстегнул удерживающую полы пряжку — так и есть, мундир Морского лицея. Впрочем, чему тут удивляться — Дзирта упоминала, что несколько её друзей-гардемаринов тоже замешаны в заговоре. В любом случае, ничего хорошего это мне не обещает. Убить гардемарина, даже и защищая собственную жизнь самообороне — далеко не то же самое, что прирезать в переулке грабителя, и разбираться с этим будут всерьёз. Да и факт самообороны ещё надо доказать — а как это сделать без свидетелей? Заговорщики наверняка имеют связи и в зурбаганской полиции, и если я туда попаду — наверняка до меня доберутся. А значит — чёрт с ним, с содержимым карманов, ноги надо уносить, и как можно скорее!

Верно всё же говорят: первое побуждение самое верное. Но вместо того, чтобы последовать ему, я решил наскоро обшарить мертвеца и, видимо, сделал это недостаточно осторожно — из раны струёй выплеснулась на меня чёрная венозная кровь. Я отшатнулся, меня вывернуло прямо на мертвеца. В глазах поплыли кровавые и черные круги, я понял, что ещё чуть-чуть — и банально свалюсь в обморок.

Но — не бросать же начатое? Дрожащими пальцами я закончил обыск — карманы оказались пусты. Тогда я подобрал стилет — элегантную серебряную рукоять украшала чеканная надпись, неразличимая в полумраке подворотни. Быть может, имя владельца? Я поискал глазами трость, из которого был извлечён клинок — и обнаружил его в нескольких шагах от тела.

Я встал, огляделся — никого. Осторожно выглянул из подворотни — переулок пока пуст, но из-за ближайшего угла уже доносится шум просыпающегося города. Серенький рассвет уже рассеял утренний сумрак, и первый же заглянувший сюда прохожий обнаружит меня — над остывающим трупом, залитого кровью, заляпанного блевотиной. Бежать, бежать, сию же секунду…

Но — как показаться в таком виде на улицах? Я огляделся по сторонам — и обнаружил под сливным жёлобом бочонок. На моё счастье недавно в Зурбагане пошёл дождь, и бочонок был наполовину полон. Я торопливо, через голову, стащил куртку и сорочку — оба предмета одежды были располосованы на боку и пропитаны кровью. Я ощупал место, куда пришёлся удра, и зашипел от боли. На рёбрах обнаружилась длинная, но по счастью, неглубокая рана, клинок только рассёк кожу, вызвав кровотечение. Можно, прикинул я, перевязать рану — скажем, оторванной от сорочки полосой ткани — но некогда, некогда! Вот доберусь до «Квадранта», и займусь этой царапиной, а пока — надо делать ноги, господин ученик Лоцмана!

Сорочку я скомкал и швырнул на труп и несколько минут отмывал с куртки следы рвоты и крови — моей и убитого мной гардемарина. Результат оказался не слишком убедительным — далеко я в таком виде не уйду, а ведь придётся ещё и пересекать Улицу Полнолуния, где в этот час уже полно народа. До первого полицейского, к гадалке не ходи!.. Я отшвырнул куртку — при этом из кармана выпало что-то округлое, блестящее, и с металлическим дребезгом покатилось по булыжникам — фляжка, прощальный подарок Тави! Я сунул её в карман, подобрал трость, защёлкнул в неё стилет. Улика, конечно, но придётся прихватить его с собой — иных способов выяснить, кого же я всё-таки убил, нет. Я привалил труп ящиками, спрятал куртку вместе с рубашкой под бочонок — и, запахнувшись в снятый с мертвеца плащ, торопливо покинул место преступления.

Надпись прочесть не удалось. Язык, на котором она была сделана, оказался мне незнаком — ни одной знакомой буквы, какие-то крючки, напоминающие то ли арабский, то ли иврит. Может, Валуэр сумеет разобрать? Увы, ни он, ни Врунгель с Валдисом ещё не вернулись на — видимо, экскурсия по злачным местам Зурбагана затянулась, и я примерно догадывался, где следует их искать.

Время, однако, поджимало. Валуэр собирался оставить Зурбаган в полдень, минута в минуту (он, как и прочие его коллеги, был уверен, что подобный выбор времени облегчает прохождение Фарватеров) а рында на полуюте уже отбила два удара подряд, что соответствует пяти утра по «сухопутному» счёту. Нужно было срочно принимать меры, и я их принял: отправил боцмана «Квадранта» в «Белый дельфин» (а куда ещё, скажите на милость?), велев прихватить с собой парочку матросов покрепче. Могут пригодиться, объяснил я — если не выручать загулявшую троицу из какой-нибудь потасовки, то уж наверняка — волочь на себе до самой пристани. Боцман понимающе ухмыльнулся, гаркнул «бусделано, господин!» и выкатился из каюты. Я поднялся за ним следом; не прошло и трёх минут, как шлюпка отвалила от борта и резво побежала к пирсу.

Я проводил её взглядом и извлёк из кармана подарок Тави. Клинок попал точно в центр и прочертил и в олове глубокий шрам. Я прикинул силу удара и присвистнул — не окажись фляжки на пути стилета, незадачливый гардемарин убийца насадил бы меня на него, как жужелицу на булавку энтомолога. А так — сам получил нож в бок — что если подумать, толко справедливо. Как там у Экклезиаста — «кто копает яму, тот упадет в нее, и кто разрушает ограду, того ужалит змей…»

За спиной моей скрипнули под подошвами доски палубы. Пётр опёрся на леер и покосился на фляжку в моей руке.

— Бухаешь с утра пораньше? — осведомился он. — Или, как с вечера начал, так и не можешь остановиться?

— И в мыслях не было. — ответил я. — Хотя — мысль верная. Будешь?

— Не… — он решительно потряс головой. — Говорю же, в завязке, даже не начинай!

Ну, дело твоё. Я снял с горлышка серебряный колпачок-стопку, отвинтил крышку — и единым духом опорожнил сосуд. Обжигающая жидкость огненное каплей прокатилась по пищеводу и упала в желудок.

— Ух-х-х! — Я выдохнул. — А ведь и правда, хорош коньячок!

— Алкаш. — презрительно прокомментировал мой собеседник. — Алкаш и варвар. Такой коньяк — и залпом, из как водку палёную самогонку?

— Да мне сейчас без разницы — что коньяк, что самогонка, что чистый спирт… — огрызнулся я. — Человека зарезать — это, знаешь ли, не шутка, до сих пор трясёт…

И, не дожидаясь вопросов, в двух словах изложил недавние события.

— Н-да… — Пётр понюхал горлышко фляги, опрокинул её в рот — из сосуда вытекло несколько капель. По такому случаю, конечно, нужно… Пошли, что ли, в каюту, у меня кажется, ещё остался ром, полбутылки. Выпьем, кинжал этот покажешь, который в трости… Заодно — повторишь ещё раз, как как всё случилось. И чтобы с подробностями, пока в памяти свежо, а то ведь забудешь потом, склеротик!

Я вздохнул. Заново вспоминать случившееся не хотелось совершенно — но Пётр, конечно, прав, какая-нибудь важная деталь запросто может вылететь из головы.

— Про склеротика — кто бы говорил… Только уговор: пить будем исключительно в меру и под закусь. Этих троих наверняка доставят с берега ужратыми в хлам — а тут ещё мы с тобой лыка не вяжем! Кто суда-то поведёт на Фарватеры, подумал?

— Здесь написано: «Гардемарину Альфреду Ринглю от товарищей по морскому Лицею.» Язык не зурбаганский, это ты верно подметил.

Валуэр, Врунгель и Валдис вернулись только к половине восьмого утра — вернее сказать, были доставлены на «Квадрант» из «Белого Дельфина», где ожидаемо завершился из тур по питейным заведениям города. Там и отыскали их мои посланцы — все трое были изрядно потрёпаны, со свежими ссадинами и кровоподтёками на физиономиях и в кровь сбитыми кулаками. Из них только Лоцман держался на ногах и сохранял способность связно рассуждать — чем я и не преминул воспользоваться, предъявив ему для опознания свои трофеи.

— Вот тут, ниже, ещё часть надписи: «Победителю турнира по фехтованию»…- добавил он. — Приметная штучка, и не дешёвая.

Я повертел изящную вещицу в руках. Половина надписи, прочитанной Валуэром, украшала рукоятку, остальное же, змеилось по шафту трости, служившему одновременно ножнами.

— Чемпион по фехтованию? Тогда понятно, где он научился так ловко орудовать клинком… Непонятно только — почему гардемарины-зурбаганцы пишут на чужом языке? И не просто пишут, а гравируют дарственные надписи!

— Откуда мне знать? — Лоцман пожал плечами. — И потом, с чего ты взял что они зурбаганцы? В Морском лицее поступает множество народу с Внешних Миров — может, этот тип или дарители как раз из них? Поинтересуйся у Дзирты, она-то с ним наверняка знакома…

Я едва удержался, чтобы не хлопнуть себя по лбу — ну надо же быть таким ослом!

— Альфред, ну конечно! Я только фамилии не знал, потому и не сообразил.

Валуэр кивнул.

— Да, тот самый пустоголовый юнец, который втянул Дзирту в заговор.

Я усмехнулся — признаюсь, не без злорадства.

— Выходит, мы с ним встретились уже в третий раз? — усмехнулся я. — Что ж, бог, как известно, троицу любит. Вот Альфред, наконец, и нарвался — и не могу сказать, что мне не его хоть чуточку жаль.

— Как и мне. — буркнул Валуэр. — Скверный был тип и болван к тому же — нашёл, опляк, с кем связываться…

Эти слова прозвучали эпитафией по безвестно покинувшему мир живых Альфреду, гардемарину, мастеру фехтования и заговорщику, имевшему неосторожность связаться не с теми людьми.

— Будем считать, получил по заслугам… — сказал я. — Как посоветуете, мастер Валу — сообщать Дзирте о его смерти, или не стоит? Всё же, они были близки, как я понимаю.

— Это уж тебе самому решать. — отозвался Лоцман. — Как по мне — выбросить эту штуку — он указал на трость, — за борт и забудь, как о страшном сне. Незачем тревожить девчонку — она только-только успокоилась, начала приживаться в колонии — а тут такое! Как бы умом не тронулась…

Я покачал головой.

— Насчёт Дзирты — пожалуй, соглашусь, незачем. А трость Сохраню, пожалуй. История-то далеко ещё не закончена, мало ли, как дело обернётся? А вдруг потребуются доказательства участия Альфреда в заговоре? Трость — конечно слабенькая улика, но других нас нет… пока, во всяком случае.

Валуэр мой намёк проигнорировал. Да я особо и не ждал, что расследование даст результаты так скоро.

— Ну, поступай, как знаешь. А сейчас — надо готовиться к выходу в море. Врунгель и его механик, слегка…ка бы это сказать… не в форме, так что придётся тебе поработать за двоих — и Лоцманом и за штурвалом «Клевера» постоять. Справишься, что ли?

ане.