Двенадцатый час ночи

(06:00–07:00)

У школьника начинается первый урок

 

Что донимаешь ты нас, проклятый школьный учитель,

Невыносимый для всех мальчиков, девочек всех?

Ночи молчанья петух хохлатый еще не нарушил,

Как раздаются уже брань и побои твои.

 

Марциал. Эпиграммы, 9.68

Этим утром, как и в начале каждого учебного дня, Публий Фелиссам с тревогой наблюдает за учителем, пересчитывающим учеников. Класс, который вынужден был уступить дорогу императорскому посланнику, насчитывает пятнадцать школьников. Учителю Публия – по-латински его должность называется «литтерат» (litteratus) – ученики ежедневно приносят плату за учебу. Если в классе сегодня меньше двадцати человек, учитель работает себе в убыток. Это плохо.

Во-первых, уроки придется проводить не в базилике напротив, а как сейчас, на открытом воздухе. Заниматься в базилике лучше, ведь ее стены защищают от солнца и ветра, а еще там есть скамейки, на которых могут сидеть Публий и его одноклассники. В те дни, когда учитель не может позволить себе заплатить сторожащему базилику охраннику за вход или когда это здание используется для официальных мероприятий, Публий и его одноклассники вынуждены ютиться, сидя на тротуаре, а восковые дощечки класть себе на колени. Публию это не нравится, остальных учеников это раздражает, прохожие и проезжающие мимо тоже не рады этому.

Заниматься за пределами базилики плохо еще и потому, что портится настроение у самого учителя и он вымещает злость на учениках. Если бы учитель знал, что ученики прозвали его Орбилием, возможно, самому ему это бы даже понравилось. Так звали учителя поэта Горация, которого сам стихотворец прозвал «plagosus» – драчуном за ту легкость, с которой он брался за плеть. Учитель Публия тоже не стесняется пользоваться плетью – это небольшое приспособление из кожи постоянно при нем. Как и большинство римлян, он не видит ничего плохого в телесных наказаниях при обучении. Вот почему он был бы доволен, убедившись, что в головах учеников все-таки остались какие-то знания о Горации, пусть даже они применили эти знания, чтобы унизить преподавателя.

 

Кто же Келаду отдаст, Палемону ученому столько,

Сколько их труд заслужил грамматика? А ведь из этой

Мелочи (плата у них куда чем у риторов меньше!)

Кой-что откусит на долю свою и дядька безмозглый,

И выдающий урежет себе…

 

 

Лишь бы совсем не пропала работа твоя среди ночи,

Труд спозаранку, когда не проснулись и мастеровые,

Те, что шерсть начинают прясти кривыми гребнями;

Только бы вонь от стольких лампад,

                              сколько было мальчишек,

Зря не пропала, когда по ночам казался Гораций

Вовсе бесцветным и копотью

                            весь покрывался Вергилий.

А для получки твоей ведь еще у трибунов дознанье

Нужно! Вот так и блюди суровой науки обычай,

Ибо учителя долг – языком в совершенстве владея,

Помнить историю всю, а авторов литературных

Знать как свои пять пальцев всегда…

 

 

Пусть, мол, наставник оформит рукой

                             еще мягкий характер,

Лепит из воска лицо, как скульптор; пусть своей школе

Будет отцом, чтоб питомцы его не шалили позорно,

Не предавались порокам. Легко ль

                                   за руками мальчишек

Всех уследить, когда, наблудив, убегают глазами?

Вот, мол, забота тебе…

 

Ювенал. Сатира седьмая (фрагменты)

Вновь усевшись на дорогу, Публий, к счастью, видит еще одну группу учеников. Учитель тоже их видит, хоть и придает лицу кислое выражение при виде педагога. Большинству учеников в группе от шести до десяти лет. Они слишком малы, чтобы в одиночку блуждать по улицам Рима, полным многочисленных опасностей, поэтому в школу их отводит педагог – так называют сопровождающего детей слугу, чаще всего раба. Иногда родители, живущие по соседству, объединяются и нанимают одного педагога на всех. Еще одна задача педагога – нести учителю дневную плату за обучение детей. Учитель смотрит на педагога так кисло, потому что знает: педагог не расстанется с этими деньгами, пока не получит свою долю.

Пока Орбилий и педагог считают деньги, к ученикам присоединяется еще одна группа. Класс разрастается до двадцати семи человек. С облегчением все встают и идут в базилику.

Недавно, когда я был в своем родном городе, пришел приветствовать меня сын моего земляка, мальчик в претексте. «Учишься?» – «Да». – «А где?» – «В Медиолане». – «Почему не здесь?» – И отец его (они были вместе, и отец сам привел мальчика) отвечает: «Потому что нет здесь учителей». Почему нет? Для вас, отцов (нас, кстати, слушало много отцов), важнее важного, чтобы дети ваши учились именно здесь.

…Разве не стоит сложиться и нанять учителей, а деньги, которые вы теперь тратите на жилье, на дорожные расходы, на покупки в чужом месте, где все приходится покупать, вы прибавите к их плате.

…Я бы пообещал и всю сумму, если бы не боялся, что толку от моего подарка не будет по причине учительских происков. Я вижу, что во многих местах, где учителей нанимают от города, так и случается. Пресечь это зло можно одной мерой: предоставить право нанимать учителей только родителям. Их заботу о детях увеличит необходимость взносов. Люди, может быть небрежные к чужому, будут бережно обходиться со своим и приложат старание к тому, чтобы только достойный получал их деньги: он ведь будет получать и от них самих. Ничего лучшего не можете вы предоставить вашим детям, ничего приятнее родному городу.

Плиний Младший. Письма, 6.13

Римские школьники в «школьной форме». Фото Philip Matyszak, музей Ватикана.

– Привет, Баал!

К Публию присоединяется тощий рыжеволосый парень, который приветствует его, ухмыляясь. Этого мальчика зовут Касце, этим именем и рыжими волосами он обязан отцу-галлу. Публий тоже не из коренных жителей Рима. Фамилия Фелиссам свидетельствует о том, что он происходит из семитского клана родом из североафриканского города Лептис Магна. Поэтому Публия и прозвали Баалом. Раньше его называли и еще оскорбительнее – Ганнибалом, но в классе много учеников разных национальностей, и они не могут всерьез дразнить кого-либо из-за его происхождения. Если кого и дразнят, так школьного учителя, о прошлом которого хихикают у него за спиной.

Как и многие школьные учителя, Орбилий – вольноотпущенник, бывший раб, и даже в теплую погоду он носит шарф, скрывающий клеймо на шее, которым его пометили по приказу бывшего хозяина. Поскольку многие учителя – бывшие рабы, в Риме эта профессия не пользуется особым уважением. По правде говоря, Орбилий находится на самом дне, ведь учителя уважают тем сильнее, чем выше уровень образования, которое он дает. Литтераты, подобные Орбилию, дают лишь базовое образование. Их задача считается выполненной, если в конце обучения ученик способен читать, писать, владеет основами арифметики и имеет некоторое представление о классической литературе. Трудолюбивый учитель-литтерат, а Орбилий трудолюбив, ибо усердно колотит своих учеников, может получать до 180 динариев в год. Это примерно в два раза меньше, чем заработок квалифицированного работника любой другой профессии. Даже учителя риторики, представляющие следующую ступень образования, зарабатывают немного больше. Неудивительно, что однажды поэт Ювенал заметил: «Многих сомненье берет в их пустой и бесплодной работе».

Работает учитель за кафедрой. Это довольно тяжелое и порядком потертое деревянное сооружение, которое Орбилий вытаскивает из ниши базилики и кладет на его вершину видавшую виды шерстяную подушку. Публий и Касце прекращают дружескую перепалку и поспешно усаживаются, когда Орбилий стучит по кафедре своей плетью в знак того, что пора начинать.

«Defessi Aeneadae, quae proxima litora…» («Правят свой путь между тем энеады усталые к суше…») – медленно диктует школьный учитель; дети между тем неистово строчат на восковых дощечках. Диктовать «Энеиду» Вергилия – один из любимых методов обучения Орбилия: так он одновременно учит детей классической литературе и письму путем заучивания наизусть. Все, что требуется хорошему ученику, – хорошая память.

Луций Вольтацилий Пилут, как рассказывают, был рабом-привратником и даже, по древнему обычаю, был прикован на цепь; потом, освобожденный за дарования и любовь к наукам, он помогал своему патрону составлять судебные обвинения. Затем, занявшись риторикой, он учил.

Светоний. «О риторах», 3

Публию порой хочется, чтобы благочестивый Эней и его героические троянцы утонули в ближайшей выгребной яме. Он не понимает, каким образом знание классической литературы поможет ему в будущем. Читать и писать ему, конечно, нужно будет уметь, если он унаследует дело своего отца, потому что у семьи сохранились связи с деловыми партнерами из Африки: они поставляют, к примеру, воловью кожу в обмен на готовые сапоги. В деловой переписке без умения хорошо писать не обойтись: грамматические или орфографические ошибки свидетельствуют о том, что пишет неотесаный деревенщина, которого можно легко обвести вокруг пальца.

А вот декламация, риторика или построение сложных метафор, основанных на каламбурах о матери Гекубы, – это задачи для тех, кто перейдет к следующему этапу римского образования, на котором знание классики становится, по существу, показателем статуса. В отличие от тех, кто стремится стать частью высшего общества, Публий намерен покинуть школу, когда достигнет зрелости, то есть через пять лет. По достижении зрелости, в четырнадцать лет, Публий официально снимет тогу с пурпурной полосой (на самом деле семья не может позволить себе такую тогу и просто возьмет ее напрокат для церемонии вхождения во взрослую жизнь) и наденет простую белую (и тоже взятую напрокат) тогу взрослого человека.

Тупые и непонятные головы появляются столько же против законов природы, как и всякие другие выродки; но таковых весьма мало бывает.

В отроках блещет надежда, много доброго впредь обещающая, но которая с летами исчезает; следовательно, не природа виновата, а недостаток воспитания тому причиной. Ибо нет ничего хуже человека, который, помазав, так сказать, губы первыми началами учения, станет упорно выдавать себя за великого знатока. Он и искусным наставникам уступить не захочет, и, гордясь властью, каковую сей род людей как бы по праву себе обыкновенно присваивает, между тем с повелительною грубостью передает и детям собственную свою глупость. Некоторые думают, что не должно начинать учить детей прежде семилетнего возраста, полагая, что до сего времени способности душевные и силы телесные не позволяют еще заниматься учением.

Но вопреки мне мыслившие жалели, кажется, труда не столько учащихся, сколько учащих.

Квинтилиан, О воспитании оратора, глава 1 (фрагменты)

Думая о моменте, когда он станет мужчиной, Публий рассеянно ощупывает пальцами буллу – мешочек, который висит около его ключицы почти с самого рождения. В Риме такой есть у каждого ребенка: небольшой кожаный мешочек, наполненный амулетами и талисманами на удачу, с помощью которых он доживал до первого дня рождения – дня, начиная с которого римлянин по закону считается человеком. Мешочек остается у ребенка, пока ему не исполнится четырнадцать лет. В четырнадцать Публий вернет мешочек своим родителям, как сделала его старшая сестра в начале года, накануне свадьбы. Конец детства – конец обучения. Публий ждет не дождется этого дня.

Конечно, образование на этом не прекратится. Как хороший римский отец семейства, Фелиссам-старший очень серьезно относится к этой роли. Учеба в школе литтерата – лишь часть образования, можно даже сказать, меньшая часть. «Сын для отца дешевле всего» – довольно злобно заметил поэт Ювенал в своей седьмой сатире, имея в виду плату учителям за образование детей. Действительно, Орбилий получает за уроки гроши, но Публий знает, что те уроки, которые преподает ему отец, – более важные. Как узнать, достаточная ли толщина у бычьей шкуры или ее растянули, чтобы площадь кожи сделать больше, а саму кожу – дороже? У кого из погонщиков можно узнать о будущих торгах скотом, который пустят на мясо? Как снять кожу с мертвой дикой собаки и превратить ее в пару тончайших рукавиц, которые ничего не подозревающему клиенту покажутся сафьяновыми? Вот образование, которого Публий жаждет, которое он сможет получить, только работая вместе с отцом, и при этом ему не придется терпеть удары по рукам за ошибки в слове defessi!

Вздохнув, Публий готовится пережить еще одно длинное утро. Как и каждый римский школьник, он хорошо знаком со сложной системой римского календаря. В теории его обучение может длиться до двенадцати часов в день, и так каждый день. К счастью, каждый месяц празднуется от десяти до двенадцати государственных праздников, а в праздничные дни Орбилию законом запрещено преподавать. Порой объявляют дополнительные праздники, и они длятся дольше. Например, когда странствующий император Адриан наконец возвращается в Рим, это событие празднуют обычно не менее двух недель. Сегодня Публий учится целый день с перерывом на обед, завтра – только полдня, так как потребуется его помощь в мастерской, а послезавтра уже праздник. А учитель тем временем продолжает: «Saxa vocant Itali mediis quae in fluctibus aras…» («Их италийцы зовут Алтарями, те скалы средь моря…»)

 

Учитель школьный, сжалься над толпой юной.

Когда ты кудряшами осажден будешь

И милым будет для всех них твой стол детский, —

Ни математик ловкий, ни писец скорый

Не будет окружен таким, как ты, кругом.

Сияют дни, когда восходит Лев знойный

И ниве желтой зреть дает июль жаркий:

Ременной плети из шершавых кож скифских,

Какой жестоко бит келенец был Марсий,

И беспощадный феруле – жезлу дядек —

До самых Ид октябрьских дай поспать крепко:

Здоровье – вот ученье для детей летом.

 

Марциал. Эпиграммы, 10.62