Второй час ночи
(20:00–21:00)
Проститутка находит клиента
Но если кто-нибудь думает, что юношеству запрещены также и любовные ласки продажных женщин, то он, конечно, человек очень строгих нравов – не могу этого отрицать, – и при этом далек не только от вольностей нынешнего века, но даже от обычаев наших предков и от того, что было дозволено в их время. И в самом деле, когда же этого не было?
Цицерон. Речь в защиту Марка Целия Руфа, 20
Никогда прежде Мамиле не могла и подумать, что будет скучать по своей комнате в «Лупарах Ларентии» (Lupara Larentia). Бордель, в котором она работает и живет, назван в честь знаменитой Акки Ларентии. Эта женщина была современницей Ромула, основателя Рима, и, по некоторым данным, его приемной матерью. Она сделала карьеру, развлекая влиятельных людей того времени, включая даже Геркулеса (хотя, по правде говоря, немногим женщинам той эпохи удалось избежать этой участи…), а потом удачно вышла замуж. У нее была счастливая старость, а свое значительное состояние она завещала римскому народу. Поэтому по сей день 23 декабря каждого года римляне отмечают праздник в ее честь – Ларенталии.
Мечта Мамилы – так же удачно выйти замуж и покончить с нынешней жизнью. При этом она сознает, что об этом мечтают практически все столичные проститутки. Поэтому борьба за потенциальных мужей идет не на жизнь, а на смерть и на всех их явно не хватит. В любом случае у Мамилы есть лишь смутное представление о том, в чем заключается нормальная римская семейная жизнь. Бордель – единственный дом, который она знает. Как и многие другие римские проститутки, Мамила была «удочерена» сразу после рождения. Это означает, что ее подобрали на улице, где она очутилась сразу после рождения, и воспитали уже в борделе.
В Риме практикуется то, что позже цинично назовут «послеродовым контролем над рождаемостью»: нежелательных детей, таких как Мамила, буквально выбрасывают на улицу, как мусор. Тех, кому не везет, разрывают дикие собаки, более удачливые попадают в рабство, а самых счастливых усыновляют бездетные пары, которые потом делают вид, что это их собственный ребенок.
С двух до пяти лет Мамила жила в зажиточном доме. Бордель буквально сдал ее напрокат в качестве «любимицы» (delicata) – это нечто среднее между домашним животным и подружкой для законной дочери семейства. Но из-за того же бурного нрава, по вине которого сегодня вечером Мамила одиноко бродит по улицам, хозяева сочли ее неподходящим членом приемной семьи.
Мамилу вернули обратно в бордель. В течение следующих нескольких лет она воспитывалась как туалетная рабыня (ancilla ornatrice), то есть девушка, которая приводит в порядок прически проституток после каждого любовного соития, а порой подносит работницам стакан неразбавленного вина, чтобы укрепить их силы перед встречей со следующим клиентом. Работницы относились к Мамиле, как к приемной дочери, поэтому на жизнь она совсем не жаловалась. И ей казалось само собой разумеющимся, что, как только вилик, который ухаживает за девушками в борделе (villicus puellarum), посоветовавшись с доктором, объявит, что она уже в состоянии принимать мужчин (viripotens), она получит собственную комнату и постоянную работу.
Но все сложилось иначе: прежде чем она доросла до работы в борделе, произошли какие-то неприятности. Возможно, владелец не смог подкупить местных грабителей или не поладил с городскими магистратами. Мамила запомнила только жестоких людей, которые громили помещения, избивали и насиловали девочек. Ей удалось убежать, и она оказалась одна на улице. Очень скоро она обратилась к единственному известному ей источнику пропитания, и для нее началась опасная жизнь нелицензированной проститутки. Что случилось с владельцами борделя, Мамила понятия не имеет. На всякий случай она и не предпринимала попыток разузнать, считая себя с тех пор свободной женщиной.
Вообще говоря, женщина, которая намеревается работать проституткой, должна отправиться к городским эдилам, сообщить им свое имя, возраст и место рождения. Затем она выбирает псевдоним, который будет использовать на работе, поскольку большинство семей предпочитают, чтобы девушка, ставшая проституткой, отказалась от родового имени. После этого эдил выдает женщине лицензию, а также примерно оценивает, сколько денег она должна брать за свои услуги. Это не бесплатный совет: с этой суммы ей придется платить налог с каждого клиента.
Он [Калигула] первым обложил налогом заработки проституток; проститутки должны были выплачивать цену одного сношения; и к этой статье закона было прибавлено, что такому налогу подлежат и все, кто ранее занимался блудом или сводничеством, даже если они с тех пор вступили в законный брак.
Светоний. «Гай Калигула», 40
Историк Тацит с возмущением приводит историю аристократки по имени Визитилия, которая ушла от наказания за многочисленные преступления против нравственности, просто обратившись за лицензией проститутки (licentia stupri). Поскольку эдилы не смогли найти причину, по которой ей можно было бы отказать, Визитилия продолжила поступать так, как прежде, просто взимая с любовников плату.
В то время как лицензированную проституцию многие римляне из низших слоев общества считают всего лишь одним из способов зарабатывать на жизнь, девушка, не зарегистрировавшаяся у эдилов, в лучшем случае обречена на маргинальное существование. Ей приходится конкурировать с легальными работницами, берущими самую низкую плату, а большинство из них за одну услугу зарабатывают всего лишь на буханку хлеба и меру вина. Мамила считает, что ей повезло встретить Сирика, маленького злобного человечка. После долгих переговоров они договорились о сотрудничестве. Мамила заманивает людей в переулки или на тихие улочки, где Сирик, угрожая кинжалом, избавляет ее потенциальных клиентов от кошельков, одежды и всего остального ценного имущества.
Мамила успела понять, что жизнь «наседки» (gallina) – так называют проституток-разбойниц, – нередко заканчивается весьма трагично в каком-нибудь безымянном переулке или совсем уже драматично – на арене (магистраты не скупятся на жестокие выдумки, когда речь идет о приговоренных женщинах, промышлявших ее ремеслом). Несмотря на выгоду, которую приносили преступления, Мамила спланировала побег.
Луций, превращенный в осла, потрясен перспективой наказания для женщины в виде публичного соития с ним:
…Но вот какой-то солдат выбегает на улицу и направляется к городской тюрьме, чтобы от имени всего народа потребовать привести в театр ту женщину, о которой я уже рассказывал, – за многочисленные преступления осужденную на съедение зверям и предназначенную к славному со мною бракосочетанию. Начали уже тщательно готовить для нас брачное ложе, индийской черепахой блистающее, груды пуховиков вздымающее, шелковыми покрывалами расцветающее. Мне же было не только стыдно при всех совершить соитие, не только противно мне было прикасаться к этой преступной и порочной женщине, но и страх смерти нестерпимо мучил меня. «А что, если, – рассуждал я сам с собой, – во время наших любовных объятий выпущен будет какой-нибудь зверь из тех, на съедение которым осуждена эта преступница? Ведь нельзя рассчитывать, что зверь будет так от природы сообразителен, или так искусно выучен, или отличаться такой воздержанностью и умеренностью, чтобы женщину, лежавшую рядом со мной, растерзать, а меня самого, как не осужденного и невинного, оставить нетронутым».
Апулей. «Метаморфозы, или Золотой осел». Книга 10
На этой мозаике проститутка сбрасывает свою тогу. Pecold /Shutterstock.com.
Накопив достаточно средств преступным путем, Мамила наконец вырвалась из пут Сирика (ходят слухи, что он до сих пор ищет ее), сменила имя и официально зарегистрировалась. Затем она арендовала комнату в «Лупарах Ларентии» на другом конце города. Но «комната» – это сильно сказано: на самом деле в распоряжении Мамилы лишь тесная ниша без окон, с занавеской, отделяющей ее от главного коридора. Рядом с занавеской находится небольшая вывеска, на которой значатся ее имя, цена и интересные особенности. На обороте вывески написано лишь одно слово – «занято». Когда клиент входит к Мамиле в нишу, он переворачивает знак, чтобы другие знали, что им нужно ждать своей очереди.
В нише у Мамилы есть ложе из твердого бетона и мягкий толстый матрас, накрытый одеялом, которое, по понятным причинам, часто меняют. Но самое неприятное, по мнению Мамилы, – это отсутствие вентиляции. Из-за этого от нее все время пахнет дымом от масляной лампы, несмотря на то что она регулярно посещает баню. У низкого статуса, на который обрекает ее ремесло проститутки, есть свое преимущество: Мамиле не запрещено находиться в бане, когда там присутствуют мужчины. Поэтому она может мыться в любое время – а деньги, отданные за вход, обыкновенно удается вернуть в течение пятнадцати минут.
Это не та жизнь, которую она выбрала бы, но до этой ночи Мамиле казалось, что ей удается сводить концы с концами. Правда, о намерении накопить на старость она легко забывает при виде персидских платьев или арабских духов, но у нее была постоянная работа, постоянные клиенты и вся жизнь впереди!
И вот устраивают те празднества [Флоралии] со всей разнузданностью, сообразно памяти о той блуднице. Ведь, кроме срамных слов, которыми обнажается вся непристойность, те блудницы, которые исполняют во время празднеств пантомиму, освобождаются также по требованию народа от одежд и перед народом исполняют полные непристойностей пляски.
Лактанций. «Божественные установления», Книга 1, 20.6
А потом этот дурак-эдил Манцин пришел и попытался вломиться в бордель после полуночи. Мамила не жалеет, что сбросила горшок на голову магистрата, и втайне даже гордится крепостью своих рук и меткостью. Однако она очень сожалеет о том, что из-за необдуманного поступка ее выдворили из борделя до судебного разбирательства, которое состоится на следующей неделе.
Если угроза Манцина воплотится в жизнь, Мамилу приговорят к рабскому существованию при лагере римской армии. Это тяжелая работа: ее услугами будут пользоваться постоянно, не считая моментов чистого ужаса во время боевых действий. Слуг, следующих за лагерем, кормят в последнюю очередь и первыми бросают в моменты опасности. По сути, это такое же суровое наказание, как и труд в шахтах, к которому приговаривают только мужчин.
Поэтому всю следующую неделю Мамиле придется работать «девушкой девятого часа» (nonaria). Так называют проституток, которые ждут клиентов прямо на улице: выходить им разрешено только в девятом часу (по-нашему 15:00). К тому времени большинство людей уже завершают работу. Что касается Мамилы, то она надеется, что сможет себе позволить пойти к юристу и изучить все варианты защиты в суде.
Римская масляная лампа с эротическим изображением. Anagoria/ Creative Commons CC-by-3.0.
Вот почему сейчас она укоряет себя за то, что направилась к подножию холма Целий. Этот холм – цитадель благопристойности (по крайней мере, люди, которые живут там, могут позволить себе собственных рабынь-наложниц, что равносильно благопристойности). У подножия холма полно лавочек, хозяева которых зарабатывают на жизнь благодаря покровителям, живущим на холме, и большинство из них закрыты на ночь. Клиентов мало. Смысла нет и переезжать в Субуру или в Каринии, что у подножия холма Эсквилин. В этих районах полно публичных домов, таверн и одиночек, а Мамила, честно говоря, предпочитает, чтобы конкуренции было поменьше.
У педанта родился ребенок от рабыни. Отец посоветовал убить его. Педант сказал: «Сперва своих детей похорони, а потом советуй мне моих убивать».
«Филогелос», 57
Она задается вопросом, не спуститься ли к Колизею, чтобы посмотреть, не подвернется ли клиент у фонтана, а может, и у подножия колоссальной статуи бога солнца, которая и дала название местности. (Арки массивной арены – по-латински «fornes» – настолько популярны у проституток, что говорят, будто от их названия произошло и латинское слово «разврат» – fornicatio.) Однако Мамила останавливается при виде небольшой компании, которая движется по улице мастеров сандалий.
Нет, это ей ни к чему. Похоже, эта компания отправляется на какое-то мероприятие, и к этому часу они, в любом случае, уже опаздывают. Хорошо одетый уроженец азиатских провинций, очевидно главный в этой компании, бросает на нее один-единственный взгляд и тут же теряет к ней интерес. Его сопровождающие также игнорируют Мамилу и вместо этого смотрят на странную пару на другой стороне улицы.
Эти двое – темная фигура, закутанная в плащ, старательно избегающая внимания, и мускулистый головорез, который просто укрылся за уличным ларьком. Человек в капюшоне ждет, пока спешащая на ужин компания пройдет мимо, а затем нервно оглядывается на разбойника. К этому времени головорез уже увидел Мамилу, и они обменялись медленными, оценивающими взглядами.
Хотите хорошо провести ночь? Идите к Аттике! Она стоит всего 16 медяков.
Помпейское граффити (4.17.61)
Нетрудно понять, зачем Мамила пришла сюда. Она не выглядит так вызывающе, как дориды (dorides) – женщины, которые стоят голыми в дверях некоторых борделей и таверн, чтобы заманивать прохожих, – но она одета в тогу. Для римского мужчины тога – знак определенного социального статуса. Но для римской продажной женщины это очень практичная одежда без креплений, которая: а) скидывается легким движением плеч, б) оказавшись на земле, образует полукруг из толстой шерсти и превращается в мягкую подстилку для всего, что произойдет дальше.
Человек в капюшоне следит за взглядом головореза и что-то говорит ему раздраженным тоном. Тот неохотно движется вперед, а Мамила следует за ними по пятам, находясь шагов на сорок позади. Фигура в капюшоне останавливается у маленького дверного проема в ничем не примечательной стене. Резко оглянувшись, так, что встревожились даже единственные обитатели этой улицы – голуби, человек в капюшоне проскальзывает в дверной проем. В этот момент он что-то бормочет головорезу, и становится видно, как блестит серебро, переходящее из рук в руки.
Мамила стоит на месте, дерзко улыбаясь при виде приближающегося головореза.
Раз заповедала мне ненавидеть брюнеток блондинка,
Их, как могу, ненавижу. А будь моя воля – любила б!
Написала помпейская Венера Фисика.
Граффити на стене атриума помпейского борделя (6.14.43 1520)
– Здорово, великан. Есть что-нибудь для меня?
Лоб весь в шрамах, накачанное тело – он или бывший солдат, успевший набрать вес, или гладиатор.
Гладиатор явно заинтересовался, и дело не только в выражении его лица. Он протягивает ей сумму денег, равную дневному заработку проститутки.
– Мой клиент просил дать тебе это, чтобы ты забыла, что видела его здесь.
Мамила тянется за деньгами, но гладиатор игриво отдергивает руку.
– Не-а. Если хочешь этих денег, ты должна их заработать. Мне поручено наблюдать за этой дверью, но за ней ведь можно наблюдать и вдвоем, из переулка? По рукам? Не дожидаясь ответа, он небрежно поднимает Мамилу и тащит ее под мышкой, словно мешок с бельем. Он решительно движется к тенистому переулку, а тога Мамилы болтается позади, словно шлейф свадебного платья.
[Блудница] обратилась к народным трибунам. Перед ними она заявила, что Манцин пришел в ее дом пировать; она не собиралась принимать его по своим обстоятельствам, но, когда он попытался ворваться силой, его прогнали камнями. Трибуны постановили, что эдил по праву был изгнан из того места, куда ему не подобало являться в венке.
Авл Геллий. «Аттические ночи», 4.14
