К половине седьмого они добрались до второй квартиры Патриции Келлер — крошечной двушки, отчаянно нуждавшейся в ремонте. В воздухе висел затхлый дух, комнаты тонули в полумраке: вид из окон уже в нескольких метрах упирался в тёмно-серый торец соседнего дома.

Обстановка была более чем скудной. Лишь в первой комнате, чуть просторнее второй, стоял старый диван — потёртая коричневая обивка красноречиво свидетельствовала, что повидал он на своём веку немало. Перевёрнутый пластиковый ящик перед ним играл роль стола. Бежевый ковёр был так густо испещрён пятнами, что Макс ни за что не ступил бы на него босиком.

Келлер бросила ключ на красное пластиковое дно ящика, рядом положила смартфон.

— Удобств, как я и говорила, немного. Зато безопасно.

— Ничего. Это всего на пару часов.

Она обернулась.

— Да. А потом?

— В смысле?

— Что ты будешь делать после встречи с Алексом?

Макс и сам хотел бы знать ответ.

— Понятия не имею. Всё зависит от того, как пройдёт встреча и чего Нойман от меня хочет.

Рассказывать ей, что Нойман потребовал убить полицейского, точно не стоило.

— И что он тебе даст, — добавила она.

— И что он мне даст.

Келлер кивнула на диван:

— Садись. Я ненадолго отлучусь — куплю нам перекусить и попить.

Макс осторожно опустился на диван.

— Не нужно. Я не голоден.

— Но хоть выпить чего-нибудь ты обязан, и не спорь. Я и сама умираю от жажды. Через пару минут вернусь.

Она взяла ключ и вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Макс снова обвёл комнату взглядом — пятнистые обои, окно, снаружи затянутое мутной плёнкой. Должно быть, смесь пыли и дождевой воды.

Меньше чем через три с половиной часа ему предстояло встретиться лицом к лицу с похитителем сестры. Что его ждёт? Что задумал Нойман? И что приготовил для него? В памяти всплыла угроза — что Кирстен лишится глаза… нет, об этом думать нельзя.

Возможно, у Ноймана есть и вполне определённые соображения о том, как должен умереть Бургхард Пальцер, — и он принесёт орудие с собой? С другой стороны, этому ублюдку, пожалуй, всё равно, каким способом Макс расправится с коллегой. Главное для психа — чтобы Макс сел в тюрьму и пережил то же, что выпало ему самому. Гнусные ублюдки…

Макс содрогнулся, представив, что Нойман мог иметь в виду. Его насиловали. Снова и снова. А поскольку за бывшего полицейского в тюрьме никто не заступится, пользовался им, надо думать, всякий, кому вздумается.

Думать о масштабах этого кошмара не хотелось. Если такое продолжалось весь срок, неудивительно, что после освобождения Нойман оказался в том состоянии, которое описал Маркус Фогт.

Удивляло другое: как ему удалось всего за год — причём год, проведённый в подполье, — превратиться из сломленной развалины в того изощрённого мерзавца, чей голос Макс снова и снова слышал в трубке.

Видимо, его двигала ненависть. К тем, кого он считал виновниками своих бед. К Верене Хильгер, к Бургхарду Пальцеру и больше всего — к нему, Максу Бишоффу. К человеку, по чьей милости бывшего коллегу не просто поймали, но и упрятали за решётку.

Макс вспомнил последнее дело, которое они раскрыли вместе с Бёмером. Не верилось, что ещё несколько дней назад они слепо полагались друг на друга и доверяли безоговорочно.

Звонок мобильного выдернул его из раздумий. Макс инстинктивно потянулся к карману — и тут же спохватился: собственный аппарат выключен. Взгляд упал на красный пластиковый ящик: смартфон Келлер вибрировал и заливался настойчивыми трелями.

Он наклонился и взглянул на экран.

«Анонимный»… С нехорошим предчувствием Макс принял вызов. И, услышав голос, едва не задохнулся.

— Бишофф! — глухой, шепелявый голос. Нойман. — Ты опять не сдержал уговор. Кое-кому всё-таки рассказал о нашей сегодняшней встрече. Ты…

— Нет, постой! Это она подслушала разговор с…

— Заткнись! Ещё раз перебьёшь — тут же навещу твою сестру, ясно? Твоя помощница поведала мне о вашей поездке и о ваших беседах. С Фогтом, идиотом. И с этой бабой, из которой я в своё время выдавил признание, как комок соплей… Но успокойся: твоя новая подружка заговорила лишь после того, как я переломал ей все пальцы на одной руке. Не стану скрывать — мне это доставило некоторое удовольствие: шлюха в своё время не удосужилась ответить ни на одно из моих писем из тюрьмы.

Хорошая новость: на нашей встрече это никак не отразится. Не очень хорошая: за всё надо платить. Похоже, тебе придётся совершить ещё одно убийство. Хотя оно тут как нельзя кстати. Она помогает тебе скрываться от полиции, возит на машине. А когда понимает, что укрывает беглого убийцу, — хочет сбежать. Вот ты её и устраняешь, чтобы не разболтала то, что ты ей наговорил.

— Ах ты сволочь…

— На счету у тебя теперь два убийства, и всю работу за тебя сделал я. Признаюсь, первое доставило мне известное удовлетворение, а вот второе обещает стать настоящим праздником. Можно даже сказать — кровавым пиршеством. Но как бы то ни было, пора и тебе самому браться за дело. За Пальцера. Как и когда — узнаешь в десять. Не опаздывай. Иначе с твоей сестрой… ну, ты и сам понимаешь.

Телефон выскользнул из обессилевших пальцев и упал на грязный ковёр. Макс это заметил, но был не в силах хоть как-то отреагировать. Просто сидел, уставившись в пустоту, и пытался осмыслить безумие, которое разворачивалось прямо сейчас.

Нойман переломал пальцы своей бывшей подруге — той самой, кому все годы заключения слал пылкие письма, — и теперь с упоением предвкушает её убийство? Кровавое пиршество…

Как далеко это зайдёт? Сколько ещё ему суждено бездействовать, наблюдая за этим чудовищным произволом?

И сколько он вообще может оправдывать своё бездействие необходимостью защитить сестру? Не делает ли он себя соучастником, упуская первую же возможность обезвредить психопата — чего бы это ни стоило? Даже если Кирстен этого не переживёт?

«Твоя сестра спрятана так надёжно, что без моей помощи вы её ни за что не найдёте. У неё нет ни воды, ни еды. Но самое интересное для тебя: я закрепил под её инвалидным креслом бомбу…»

Стало быть, попытка одолеть Ноймана равносильна гибели Кирстен. И даже если каким-то чудом удастся завладеть пультом — остаётся таймер, который рано или поздно сработает. Так или иначе, любая попытка остановить эту бойню обернётся смертью сестры. Впрочем, об этом ясно говорилось ещё в первом сообщении Ноймана:

«Ты скоро убьёшь человека. Либо чужого, либо свою сестру. Решать тебе».

Решать ему. Новые жертвы неизбежны. И он должен выбрать — кто.

Щекочущее ощущение на щеках подсказало, что по лицу текут слёзы.

Он плакал. О сестре, о Верене Хильгер, о Патриции Келлер… о собственной жизни, окончательно летящей в тартарары. Да, возможно, ему удастся опровергнуть обвинения и доказать, что подозревали его несправедливо. А что потом?

Как ему когда-либо снова работать с Бёмером — с человеком, который всерьёз допустил, нет, поверил, что Макс способен застрелить их коллегу? Как с прежним рвением отдаваться общим расследованиям после того, как вся полиция несколько дней травила его, словно зверя?

Нет. Что бы ни случилось дальше, рисковать жизнью сестры он не станет. Ни ради торжества закона, ни ради обманчивой уверенности, что он на стороне «хороших».

И всё же одну попытку он решил предпринять. Достал мобильный, вставил SIM-карту, привёл аппарат в рабочее состояние, не обращая внимания на смартфон Келлер у ног. Часы показывали почти половину восьмого.

Не раздумывая, Макс включил телефон, дождался регистрации в сети и набрал номер Бёмера.

Ответ пришёл не сразу.

— Чего тебе?

— Нойман только что похитил Патрицию Келлер, — без обиняков сказал Макс. — Он её убьёт.

— Ту самую Патрицию Келлер, которая помешала задержать беглого подозреваемого в убийстве?

— Нет, чёрт возьми, — отрезал Макс. — Ту, что спасла жизнь моей сестре. На жизнь которой тебе, как видно, плевать.

— Сам знаешь, что это бред. Сдайся — обсудим всё спокойно.

— Не обсудим. Иначе уже бы давно обсуждали. Но речь сейчас не о том. Ты вообще меня слышал? Он её похитил. И сказал по телефону, что собирается её убить — и повесить это убийство тоже на меня.

— Уверен, что её похитил именно Нойман?

— Что?

— Ты прекрасно меня понял.

— Ты что, всерьёз… не могу поверить.

— Значит, не можешь поверить, — резко бросил Бёмер. — Тебе, выходит, проще влезть в голову убийцам и больным психопатам, чем полицейскому, мыслящему логично и последовательно. Учитывая события последних дней, напрашивается вывод: мысли этих ублюдков тебе попросту ближе. Так что подкину-ка я тебе пару фактов. Факт первый: он потребовал, чтобы ты застрелил Верену, и пригрозил замучить твою сестру до смерти, если ты этого не сделаешь.

Голос Бёмера снова зазвучал так безлично, что Макс едва ли узнал бы его, не знай он, с кем говорит.

— Уже одного этого хватает на более чем веский мотив. Факт второй: тебя видели и опознали на месте преступления. Факт третий: мы нашли орудие убийства с твоими отпечатками. И в довершение — у нас есть телефонная запись, на которой ты в прямом эфире хладнокровно убиваешь женщину, с которой я…

Голос его сорвался. Бёмер откашлялся и тихо добавил:

— В какой момент я должен начать тебе сочувствовать?

Макс почувствовал, как внутри поднимается ярость, которую он лишь с трудом удерживал.

— Чёрт побери, не строй из себя ограниченного идиота. Сам подумай: Нойману ничего не стоило обставить всё так, будто это сделал я. А подделанная запись? Вы её анализировали? Он смонтировал её из обрывков, вырванных из контекста. Я в точности помню тот разговор. Техники ведь должны это определить.

— Разумеется, проверили. Качество стабильно скверное, но это, без сомнения, твой голос в телефоне. Его голос идентифицировать не удалось — он искажён, — однако фоновые шумы в точности совпадают с теми, что слышны в твоих репликах. — Бёмер тоже всё больше повышал тон. — Перечисленного любому суду хватит для приговора. У тебя один-единственный шанс. Сдайся.

— Ты сам-то слышишь, что несёшь? Говоришь, что сфабрикованных улик хватит для приговора, — и тут же требуешь, чтобы я сдался? Чтобы меня осудили и я отправился за решётку за то, чего не совершал? То есть ровно за тем, чего и добивается Нойман? Тут впору задуматься: а не заодно ли ты с этим мерзавцем!

---

 

Отправить