Макс весь подобрался. Сейчас решалось, остался ли у него хоть какой-то шанс. Всё зависело от того, как отреагирует Пальцер.

— Да, этого я и боялся. Сразу скажу: Верену Хильгер я не убивал. И мои коллеги это знают, хотя меня объявили в розыск. Я хочу всё объяснить. Мы познакомились сегодня днём не случайно.

— Это я уже понял. После обеда я немного покопался в материалах: твоё имя показалось мне знакомым не только по делу о масках мух. Тогда, в Кёльне, ты ведь сыграл ключевую роль в поимке Алекса, так?

— Так. И именно это меня теперь и догнало. И тебя тоже. Нойман связывался с тобой после освобождения?

— Да. Но не по телефону. В каком ты отеле?

Макс помедлил. Это вполне могло оказаться ловушкой. Назови он сейчас гостиницу — и не исключено, что через двадцать минут здание возьмёт штурмом спецназ.

Похоже, Пальцер без труда угадал, о чём он думает.

— Если хочешь, чтобы я тебе поверил, придётся и тебе поверить мне. Я никому не скажу, где ты скрываешься.

Он был прав. Да и выбора у Макса, по сути, не оставалось. Он назвал адрес гостиницы, и они условились встретиться в половине восьмого в фойе, а потом где-нибудь поужинать.

Было уже почти шесть. Значит, оставалось время ещё немного поспать. Макс чувствовал себя совершенно выжатым.

Поставив старомодный радиобудильник на семь, он закрыл глаза.

Незадолго до того, как сознание заволокла тёмная вата забытья, перед ним отчётливо возникло лицо. Короткие тёмные волосы, слегка смуглая кожа. Нос — почти римский, с благородной горбинкой; тёмные глаза придавали лицу южную резкость.

Это было лицо Александра Ноймана.

Будильник зазвонил с такой частотой, что звук показался Максу не просто неприятным — почти болезненным.

Он выключил его и сел на край кровати.

Час сна не принёс облегчения. Макс разделся, прошёл в ванную и встал под душ. Некоторое время он стоял с закрытыми глазами под горячими струями, потом перекрыл тёплую воду. Ледяной поток хотя бы немного привёл его в чувство.

Ровно в половине восьмого он уже сидел на одном из кожаных табуретов, расставленных по маленькому вестибюлю.

Нервы были натянуты до предела. Интуиция подсказывала, что Пальцер никому не рассказал об их встрече, и всё же Макс не исключал, что в любую секунду сюда ворвётся группа захвата.

В три минуты девятого в вестибюль вошёл Бургхард Пальцер. Один.

Макс поднялся и протянул ему руку.

— Привет. Спасибо, что ты…

— Всё в порядке, — перебил его Пальцер и едва заметно кивнул в сторону стойки, за которой теперь стояла молодая женщина и с любопытством им улыбалась. — Пойдём?

Перед гостиницей Пальцер остановился и, сжав губы, огляделся по сторонам.

— Я бы держался подальше от Хоймаркта. Не знаю, где именно они сейчас патрулируют, но пеших нарядов в округе хватает.

— Из-за меня?

— Не только. Но и из-за тебя тоже. Лучше не попадаться коллегам на глаза. Нам обоим.

— Ну да. Я же, как-никак, якобы застрелил коллегу, — с горечью сказал Макс.

— А я, между прочим, уже нарушаю закон, помогая тебе. Пошли. Я знаю одну дыру — туда мои коллеги точно не заглянут.

Макс двинулся следом за Пальцером по боковым улочкам. Всё время казалось, будто они нарочно делают крюк, обходя Хоймаркт стороной.

Минут через десять они свернули в переулок и вошли в заведение, из которого Макс при иных обстоятельствах вышел бы немедленно. Помещение напоминало короткий узкий пенал, почти целиком занятый барной стойкой и несколькими табуретами.

Немецкий шлягер, игравший в тот момент, Макс в последний раз слышал ещё тогда, когда с тоской ждал появления первых волос под мышками. В воздухе стоял запах холодного табачного дыма, смешанного с кислым, выдохшимся пивом.

Трое типов на дальнем конце стойки — все как один потрёпанного вида — скорее висели на табуретах, чем сидели, тупо уставившись в свои стаканы.

— Не «Ритц», конечно, — заметил Пальцер. — Зато здесь нас никто не потревожит.

— Уже неплохо.

Макс подтащил к себе табурет и сел. Когда он опёрся ладонью о стойку, то почти испугался, что уже не сможет отлепить руку от поверхности.

Они заказали два пива у официантки — молодой женщины с иссиня-чёрными крашеными волосами и слишком густо подведёнными глазами. Максу почудилось в ней отдалённое сходство с Эми Уайнхаус.

— Ну что ж, — сказал Пальцер, когда они чокнулись и отпили. — Ты хотел мне что-то рассказать. Давай.

Макс сделал ещё глоток и коротко изложил, как оказался в том положении, в котором теперь находился. Когда он закончил, Бургхард кивнул.

— Да, положение у тебя отчаянное. Особенно потому, что выбора почти нет: если не хочешь рисковать жизнью сестры, придётся делать то, что он велит. Но что ты делаешь в Кёльне? Это он тебя сюда направил? Или ты приехал потому, что мы с Алексом когда-то дружили — ещё до того, как он слетел с катушек?

— Я подумал, ты, может быть, сможешь мне помочь. Ты сказал, что после освобождения он с тобой связывался?

— Да. Я его не видел, но он мне звонил. Правда, прошло уже больше года. Помню только, что голос у него был страшный.

— Можно задать тебе очень личный вопрос?

Пальцер пожал плечами.

— Давай.

— Что ты к нему чувствуешь? Я имею в виду — после всего, что он сделал.

— Честно? Когда я понял, кто звонит, первой мыслью было сразу бросить трубку. Но… в его голосе было что-то такое, что меня остановило. Я вспомнил, как однажды, уже изрядно выпив, он рассказал мне, что с ним делали в детстве. Невыразимые вещи — так он это назвал. Наверное, поэтому и пошёл в полицию. А потом… прошлое, видно, всё-таки его догнало.

Пальцер допил пиво и знаком показал официантке принести ещё два. Потом уставился в какую-то точку за стойкой. Глаза у него влажно поблёскивали.

— Так что я к нему чувствую? Конечно, то, что он сделал, чудовищно. Этому нет оправдания. Но я до сих пор думаю, что ему нужна была терапия, а не тюрьма.

Он посмотрел Максу прямо в глаза.

— Только не пойми меня неправильно, но… в каком-то смысле мне его было жаль.

— Ты же понимаешь, что я на это смотрю иначе, — сказал Макс.

— Ещё бы. Как я уже сказал, это было год назад. Тогда я ещё не мог знать, что он… Сейчас ему, без вариантов, место за решёткой до конца жизни. И если я могу тебе чем-то помочь, я помогу.

— Ты ведь знаешь, что Верена Хильгер — та самая коллега, которую он застрелил, — тоже участвовала тогда в его аресте. Мне пришло в голову, что он может начать мстить всем, кто, по его мнению, его предал. И ты тоже можешь оказаться в этом списке.

Пальцер ненадолго задумался, потом на его лице появилась невесёлая усмешка.

— Нет. Не думаю, что он так поступит. Стал бы он тогда звонить мне?

— Не знаю, — солгал Макс.

— Он говорил, что в тюрьме пережил ужасные вещи. Но что именно, не уточнил.

— Он упоминал меня? Или Хильгер?

— Нет. То есть… не прямо. Сказал, что должен закончить одно срочное дело и что только это и удерживало его в живых. Кто знает, может, он имел в виду…

Пальцер не договорил, но Макс и так понял, к чему тот клонит.

— Хм… Но если под этим срочным делом он имел в виду месть, тебя он тоже вполне мог включить в свои планы.

— Не могу толком объяснить почему, но я почему-то уверен: меня он не ненавидит.

Макс по-прежнему не решался сказать Пальцеру, что по замыслу этого безумца именно его он и должен убить.

Вместо этого он лишь качнул головой.

— На твоём месте я бы всё равно был осторожнее. На всякий случай.

— Да, пожалуй. Я могу ошибаться. Мы ведь всего лишь говорили по телефону, и, как я уже сказал, это было год назад. Кто знает, что с ним теперь.

— Судя по нашим разговорам, он отлично понимает, что делает. Каждое его слово сочится ненавистью. А то, что он уже сделал с моей сестрой…

— Эй.

Пальцер положил руку Максу на плечо.

— Прости. Если тебе показалось, что я оправдываю его, то нет. Алекса нужно остановить, пока он не натворил ещё чего-нибудь.

— Всё нормально. Он не говорил, где живёт или чем занимается? Он ведь должен где-то спать, на что-то жить. И где-то же держит мою сестру.

— Нет. Он спросил, могу ли я дать ему денег. Я, разумеется, отказал. После этого он повесил трубку. С тех пор я больше ничего о нём не слышал.

Некоторое время они молча сидели рядом. На заднем плане звучала старая песня Петера Маффая.

 

Следы ночи — как никогда прежде.

Перед ним лежала пустота, потому что он всё потерял.

По лицу текли слёзы.

И дороги домой он не находил.

 

— Ты знаешь, когда он снова тебе позвонит? — спросил Пальцер после паузы.

— Да. В полночь. К этому времени я должен уже вернуться в гостиницу.

— Понятно. Есть хоть какие-то догадки, чего он потребует от тебя дальше?

— Он хочет, чтобы я прошёл через то же, через что прошёл он. Чтобы меня осудили как убийцу. В первом письме он написал, что я убью человека. Не знаю, имел ли он в виду ту ловушку с Хильгер или ждёт, что я действительно кого-то убью.

— Можно и мне задать тебе очень личный вопрос?

— Да.

— Ты бы смог это сделать? Я имею в виду — убить человека.

— Нет, — ответил Макс без малейшего колебания.

Пальцер снова уставился в точку за стойкой.

— Хм… Похоже, ты в этом совершенно уверен. Это внушает уважение. Я, наверное, не смог бы ответить так сразу. Всё-таки речь идёт о жизни твоей сестры.

— Да. Но дело не только в этом. Я просто убеждён, что никто не имеет права лишать другого человека жизни. И не должно быть ни обстоятельств, ни доводов, которые могли бы дать человеку право это правило нарушить.

— Если бы я убил невиновного, чтобы спасти сестру, я стал бы убийцей. Даже если общество отнеслось бы к такому мотиву с большим пониманием, чем к банальной жадности, сути это не изменило бы. Я всё равно убил бы невиновного. А значит, стал бы убийцей.

Пальцер поджал губы и задумчиво кивнул.

— Конечно, ты прав. И да, скорее всего, тебя действительно судили бы как убийцу. Но даже так — для твоего положения это поразительно твёрдая позиция. Дай угадаю: ты стал полицейским по убеждению?

— Можно и так сказать.

Пальцер поднял стакан и слегка коснулся им стакана Макса.

— Это чувствуется.

Макс почувствовал голод, и Пальцер заказал у официантки два шницеля. Через пять минут она поставила их перед ними на стойку. Это были пласты размером с ракетку для настольного тенниса, на три четверти состоявшие из панировки и разогретые в микроволновке. В придачу к каждому полагался ломоть хлеба — на вид почти картонный.

Макс постарался не думать о том, как выглядит подсобка, откуда всё это принесли, и просто заставил себя есть.

Они ещё некоторое время говорили о Ноймане и о той поре, когда он ещё не «слетел с катушек», как выражался Пальцер, попутно выпив ещё несколько бокалов пива.

Макс узнал, что, по мнению Пальцера, Нойман был человеком, изъеденным комплексами, а его шумная, грубоватая манера держаться служила лишь щитом для глубоко израненной детством души.

Максу сочувствие Бургхарда к Нойману казалось чрезмерным, но и положение у Пальцера было иным.

Около одиннадцати они вышли из бара, после того как Пальцер полностью оплатил счёт.

— Оставь деньги себе, — сказал он, когда Макс попытался внести свою часть. — Они тебе ещё понадобятся.

В двадцать минут двенадцатого они простились у гостиницы и договорились созвониться утром, чтобы Макс рассказал Пальцеру о разговоре с Нойманом.

Поднимаясь по лестнице к себе в номер, Макс думал о том, что Пальцер — хороший союзник. Возможно, единственный, кто действительно способен помочь ему вырвать Кирстен из рук Ноймана.

Если бы не одно обстоятельство: по замыслу Ноймана Макс должен был убить именно его.

---

 

Отправить