Макс лежал на кровати и думал, что именно и в какой мере стоит рассказать Нойману о разговоре с Пальцером.

Возможно, правду и впрямь следовало открыть. Если Нойман узнает, что его старый приятель испытывает к нему нечто вроде жалости и даже пытается объяснить его чудовищное преступление кошмарами детства, он, быть может, откажется от своего замысла — заставить Макса убить Пальцера.

Но, с другой стороны, у Ноймана была цель, и отступать он явно не собирался. Если жертвой станет не Бургхард Пальцер, он найдёт другую. Для Макса от этого ровным счётом ничего не менялось.

Ровно в полночь зазвонил телефон.

— Ты у себя в номере? — без предисловий спросил Нойман.

— Да. Как моя сестра?

— Пока жива. Посмотрим, останется ли так после нашего разговора, или тебе снова придётся отправиться на поиски посылочки. Ну, я слушаю. Как ты объяснил Пальцеру, что делаешь в Кёльне?

Макс решил не лгать.

— Я сказал, что меня разыскивают за убийство Верены Хильгер. За убийство, которое совершил ты.

Нойман издал мерзкий козлиный смешок.

— Повезло тебе, Бишофф. В это я верю. Скажи ты что-нибудь другое, я бы уже шёл к твоей сестре.

— У меня не было выбора. Он и так знал, что меня ищут.

— Дальше.

— Я объяснил, что приехал в Кёльн, потому что он тоже был при твоём аресте. И надеюсь, что он сможет мне помочь.

— Да-да-да. Дальше. Что Бургхард Пальцер думает обо мне?

Похоже, ему не терпелось это услышать. Мнение Пальцера значило для него куда больше, чем можно было предположить.

— Он тебя жалеет, — сказал Макс, сам не зная почему.

— Вот как? Жалеет? С чего ты это взял?

— Он сам так сказал. И ещё рассказал, что ты звонил ему год назад. И при этом…

— Это ложь.

— Что?

— Я ему не звонил. Мы не разговаривали уже тринадцать лет. Эта свинья меня предала.

Макс растерялся. Неужели Пальцер солгал?

— Это звучало вполне правдоподобно.

— Звучит как дерьмо, потому что это и есть грязная ложь. А теперь наконец скажи, что он обо мне думает.

Максу было трудно собраться с мыслями. Его слишком занимал вопрос, не обманул ли его Пальцер.

— Он… он сказал, что ты ему звонил. Что ему тебя жаль, но то, что ты делаешь сейчас, он считает чудовищным и недопустимым. И думает, что тебя следует запереть до конца жизни.

— Значит, эта грязная сволочь предаёт меня уже во второй раз. Он врёт. Этот звонок — ложь.

Голос Ноймана по-прежнему звучал глухо, но теперь в нём уже не скрывалась ярость.

— И то, что он меня жалеет, тоже ложь. Он говорит так только затем, чтобы выставить себя благородным рыцарем, а на самом деле он подлая свинья.

— Он считает, что тебе следовало попасть не в тюрьму, а на терапию.

— Ложь! Он выступал на моём процессе. Так же, как и ты. И своими показаниями отправил меня в ад — точно так же, как и ты. Это можно прочитать в протоколах.

Смятение Макса нарастало. Он уже не понимал, чему верить.

Он снова спрашивал себя, зачем Пальцеру было ему лгать, и тут же задавался другим вопросом: а зачем лгал бы Нойман?

— Завтра ты снова с ним встретишься. Я хочу знать, какую ещё ложь он распускает. Он коварная, подлая свинья. Я позвоню тебе завтра днём в час и вечером в десять. Постарайся, чтобы рядом никого не было. И тогда ты расскажешь мне ещё о лживых побасёнках Бургхарда Пальцера. О, он будет страдать. И когда придёт время, ты убьёшь его так, чтобы он страдал.

Макс промолчал.

— Ты что, онемел?

— Я хочу ещё раз поговорить с Кирстен.

— Забудь.

— Нет, не забуду. Я хочу…

— Хочешь — так заткнись, понял? Ещё слово…

Макс осёкся. Таким он Ноймана ещё не слышал. Только бы он не выместил злость на Кирстен.

— Ладно. Я сделаю всё, что ты скажешь. Но хотя бы пообещай, что не тронешь Кирстен.

— Делай, что тебе велено, — глухо бросил Нойман и повесил трубку.

Макс ещё долго не мог уснуть. Мысли не унимались. Одна догадка цеплялась за другую, один вопрос тянул за собой следующий, и ни на один не находилось ответа.

Правда ли Нойман оставит Кирстен в покое? Как она там? Жива ли, держится ли ещё? Удастся ли снова с ней поговорить? И можно ли вообще ещё раз просить Ноймана об этом?

И что делать с Бургхардом Пальцером? Если всё, что тот говорил, было правдой, то сочувствия к Нойману в нём, на взгляд Макса, было слишком много. Но если он всё-таки солгал? И главное — зачем? Почему?

Утром надо будет как-то прижать его к стенке. Возможно, Бёмер сумеет помочь.

Кстати, Бёмер…

Не обращая внимания на поздний час, Макс набрал номер напарника. Прошло несколько секунд, прежде чем тот ответил.

— Есть что-нибудь новое? — сразу спросил Макс, не тратя времени на любезности.

— Нет… разве что тебя теперь ищут по всей Германии.

Слова прозвучали смазанно, почти неразборчиво. Бёмер заплетался языком.

— Хорст? Ты пил?

— Да. И что?

— Ладно. Почему бы и нет. По Нойману тоже ничего? Где он может скрываться? Где держит Кирстен? Вы говорили с её соседями? Может, они что-то видели.

— Не поверишь, мы всё ещё умеем работать, даже если тебя рядом нет.

— Да, извини. Я просто… Слушай, ты можешь завтра с утра разузнать побольше об этом Бургхарде Пальцере? Тут что-то не сходится. Он сказал, что Нойман звонил ему после освобождения. А Нойман утверждает, что это неправда.

— И кому ты веришь больше? Опытному полицейскому или психопату-убийце?

— Боюсь, всё не так просто.

— Нет, Макс, именно так. Потому что ты ведь ждёшь того же от меня, разве нет? Ты говоришь, что не убивал Верену, и я должен верить тебе, а не версии, которую для нас разыграл Нойман. Так в чём разница?

Максу пришлось напрячься, чтобы разобрать его слова.

— Разница в том, что ты знаешь меня уже давно.

— Правда? А я и впрямь тебя знаю, Макс?

И снова — то самое тянущее чувство под ложечкой.

— Да чёрт возьми, знаешь. И я не могу поверить, что ты до сих пор не уверен: Верену убил не я.

— Я тебе верю. Просто хотел показать, что и словам Пальцера не стоит доверять безоговорочно… А, к чёрту.

— Ладно, хватит. Давай сменим тему. Мне всё труднее появляться на людях. Сегодня в поезде меня едва не узнали двое коллег.

— Ты мог бы быстро это прекратить — просто приехать сюда и дать показания.

Опять всё по кругу.

— Хорст, ты можешь гарантировать, что после допроса я выйду из управления?

— Нет, конечно. Это зависит от твоих ответов.

— Есть какие-нибудь новые данные с места преступления? Или по Нойману?

— Нет. Я же только что сказал.

— Тогда что ещё я могу сообщить, кроме того, что уже десять раз тебе повторил? Спрошу ещё раз: при нынешних обстоятельствах ты можешь гарантировать, что после допроса я выйду из управления?

Ответ последовал не сразу.

— Нет.

— А это означало бы для Кирстен верную, мучительную смерть. Значит, эту тему закрыли.

— Ладно.

— Так ты сделаешь мне одолжение и проверишь Пальцера вдоль и поперёк? И ещё, пожалуйста, подними судебные материалы по тому старому делу. Я хочу знать, что именно Пальцер показал под протокол.

— Да, займусь этим завтра с утра.

— Спасибо. А что насчёт Горгеса? Как думаешь, он и правда допускает, что я… ну, ты понимаешь.

— Не знаю. Но вот что я знаю точно: прокурор с удовольствием объявил бы тебя врагом государства номер один. Он является сюда каждый час и требует доклад о ходе дела.

— Не понимаю. У меня с ним никогда не было проблем.

— Дело не в этом, Макс. Может, ты и умеешь влезать в головы убийц, но в политике не смыслишь ничего. Послушай старого сыщика. Ему плевать, кто ты такой и что успел сделать. Его интересует только одно: это дело может наделать ещё больше шума, чем история с «Мухомаской». А то, что один из следователей, раскрывших то дело, теперь сам подозревается в убийстве, — такой медийный подарок, какого не купишь ни за какие деньги.

— И совершенно неважно, выяснится потом, виновен ты или нет. Главное, чтобы его физиономия мелькала в газетах рядом с посылом: он беспощадно преследует любого подозреваемого в убийстве, даже если тот из своих.

— Понимаю.

— Вот и хорошо.

— Попробую поспать. Я валюсь с ног.

— Ладно… Макс?

— Да?

— Мне её ужасно не хватает.

— Я знаю. Очень хорошо знаю, что ты чувствуешь. Мне так жаль.

— Спокойной.

— Спокойной ночи.

Макс откинулся на подушку и закрыл глаза. Почти сразу мысли понесли его в прошлое. К прекрасной женщине, которую он любил…

Он резко сел на кровати. Только не это. Только не сейчас.

Если эти образы вернутся, он сломается — в этом он был уверен.

Макс разделся до трусов, пошёл в ванную и умыл лицо холодной водой. Потом вдруг подумал, что утром надо бы купить зубную щётку, и тут же покачал головой, поражаясь самому себе.

Как он может в таком положении, когда на кону не только жизнь Кирстен, думать о зубной щётке? Нормально ли это вообще? Нормален ли ещё он сам?

Он вытерся, вернулся в постель и выключил свет. Он устал так сильно, что был уверен: уснёт в течение минуты.

Но ещё долго лежал без сна.

---

Отправить