После того как Пальцер дал понять, что больше не намерен возвращаться к теме убийцы в маске мухи, разговор сам собой свернул на служебные пустяки. И все же недоумения он не скрывал: после бегства из Дюссельдорфа Макс почему-то подсел именно к нему.

— К коллеге в форме, да еще из дорожной полиции, — Макс кивнул на рубашку Пальцера. — Совсем другой мир.

Оба улыбнулись.

Когда им подали действительно превосходный обед, Пальцер отправил в рот кусок и спросил:

— На ночь останешься?

— Да. Надо еще подыскать номер.

— В гостинице?

— Скорее всего.

— И что у тебя на сегодня?

Макс отложил приборы на опустевшую тарелку и промокнул губы салфеткой.

— Наверное, спущусь к Рейну, немного пройдусь. Это помогает проветрить голову.

Пальцер кивнул.

— Хорошая мысль. А потом? Кёльн, как я понимаю, ты знаешь не слишком хорошо?

— Так себе.

Он чуть расширил глаза, будто мысль пришла ему только сейчас, и тут же подумал, что главное — не переиграть.

— Слушай… если это не слишком навязчиво… у тебя, случайно, не найдется вечером времени и желания выпить по паре бокалов?

Пальцер усмехнулся.

— Вообще-то я сам хотел это предложить. На вечер у меня ничего нет, так что с удовольствием. Не могу же я допустить, чтобы коллега из Дюссельдорфа в одиночку блуждал по большому городу. Я знаю здесь несколько вполне приятных мест.

Он сунул руку в нагрудный карман, достал визитку и положил перед Максом.

— Вот. Просто позвони, когда будешь готов. Часов в семь, в половине восьмого. Смотря где остановишься, я заеду за тобой в гостиницу.

Он поднял руку, посмотрел на часы и добавил:

— Но сейчас мне и правда пора. Аварии не ждут.

Вскоре Пальцер оплатил свою часть счета и ушел. Макс достал новый телефон и взглянул на экран. Пропущенных вызовов не было.

Это хорошо. Во всяком случае, хотелось так думать.

Он допил воду, тоже расплатился и вышел из ресторана. Теперь следовало заняться гостиницей; он надеялся, что все пройдет так же гладко, как накануне.

Но прежде надо было поговорить с Бёмером.

— Криминальная полиция Дюссельдорфа, Бёмер, — коротко и безлично отозвался напарник.

В первую секунду Макс даже растерялся, но тут же вспомнил, что звонит с нового номера.

— Это я, Макс. У меня другой телефон.

Бёмер понизил голос.

— Похоже, это было правильно. Тебя объявили в розыск. Ноймана, правда, тоже, но основные силы велено бросить на тебя. Прокурор сейчас рвет и мечет. Ему нужна твоя голова, Макс, хотя бы ради прессы. Такой случай он не упустит — показать всем, что и со своими умеет обходиться жестко, если те в чем-то провинились.

— Я ни в чем не провинился.

— Нет, провинился. Ты уклоняешься от допроса. Или, если без обиняков, ты подозреваемый в убийстве, который пустился в бега.

— Ладно, оставим это. Есть что-нибудь новое по Нойману?

— Нет. С тех пор как он исчез сразу после освобождения, никаких следов. Надо отдать ему должное: растворяться в воздухе он умеет.

— Но кто-то ведь должен ему помогать. Не мог же он после стольких лет в тюрьме просто выйти, залечь на дно и заодно похитить мою сестру, шантажировать меня и… убить человека.

— Я тоже так думаю. Мы этим занимаемся.

— Хорошо. Мне еще кое-что пришло в голову: у него чертовски точная информация из управления. Хотелось бы знать, откуда он ее берет.

— Я же сказал: мы в этом направлении копаем. А у тебя как?

— Я только что познакомился с Пальцером. Вроде нормальный мужик.

— Охотно верю. Иначе такая мразь, как Нойман, не захотела бы, чтобы его убрали.

— Тоже верно.

— Макс?

— Да?

— Проследи, чтобы с этим человеком ничего не случилось.

— Это еще что значит?

— Ты прекрасно понял. До связи.

По дороге к станции городской электрички Макс думал о том, что Пальцер пришел обедать один и, судя по всему, на вечер у него тоже ничего не было намечено. Это могло оказаться простой случайностью, но с тем же успехом означало, что друзей у него немного и живет он один.

Впрочем, это плохо вязалось с впечатлением Макса: Бургхард Пальцер казался человеком открытым, располагающим к себе.

Но вечером, вероятно, удастся узнать о нем больше. Куда важнее был другой вопрос: что, по замыслу Ноймана, должно случиться дальше?

Макс чувствовал, что очень скоро ему придется принять решение, которое так или иначе будет стоить кому-то жизни.

Именно так, как Нойман и предсказывал.

Если только не найдется способа этого избежать.

Он дошел до станции, прислонился к стальному столбу и стал наблюдать за двумя мужчинами, оживленно беседовавшими в нескольких шагах от него. Ни один не был похож на Ноймана.

Макс пытался понять, что делать дальше. Как там сейчас Кирстен? Ей, должно быть, страшно до ужаса.

«Она в таком месте, откуда не сможет сбежать и где ее никто не найдет, если только я сам туда не приведу», — сказал Нойман.

После всего, что Макс уже успел пережить с этим типом, считать эти слова преувеличением не приходилось.

До сих пор он лишь реагировал. Подчинялся приказам Ноймана, только бы избавить Кирстен от новых мучений.

Как долго он еще сможет так жить?

Как долго вообще выдержит?

Пора было что-то предпринять, чтобы положить конец этому кошмару.

Но что?

Ему вспомнился профессор Борман, преподаватель медицинского факультета Университета имени Генриха Гейне и со временем почти что второй отец. После обязательного административного обучения для службы в полиции Макс записался к нему вольнослушателем и посещал лекции по судебной психиатрии.

Уже не раз он обращался к Борману за советом, когда нужно было понять психику преступника, его мотивы, его взгляд на мир, сам ход его мыслей.

Последний раз Макс был у него совсем недавно. Тогда речь шла о деле убийцы в маске мухи.

С Пальцером они условились встретиться около половины восьмого. Сейчас было без десяти час, так что времени хватало: съездить в Дюссельдорф, поговорить с Борманом, вернуться и уже потом подыскать гостиницу.

Если только Нойман не смешает ему карты. Макса и без того удивляло, что этот ублюдок до сих пор не объявился. Он отчаянно надеялся, что тот не придумал нового способа мучить Кирстен.

От одной этой мысли Макс сжал кулаки. Он вдруг поймал себя на желании приставить Нойману пистолет к виску и нажать на спуск.

И сам испугался этой мысли.

Звонок раздался, когда Макс уже вернулся на главный вокзал и изучал расписание поездов до Дюссельдорфа — то, что обычно сделал бы прямо в телефоне.

— Ну как все прошло? — спросил знакомый глухой голос.

Почему он не спрашивает, пришел ли вообще Пальцер? — подумал Макс.

— Хорошо, — ответил он. — Мы поговорили и сегодня вечером снова увидимся.

— Тогда вечером ты узнаешь, что он обо мне думает и почему тогда помог сделать со мной то, что вы со мной сделали, вместо того чтобы помочь мне как друг.

— Это я и без тебя могу сказать, — процедил Макс сквозь зубы.

Извращенная картина мира этого безумца приводила его в бешенство.

— Потому что он полицейский, а ты убийца. И знаешь, ты прав. Ошибкой было помешать тебе тогда снести себе башку. Будь у меня сейчас тот же выбор, я бы еще и аплодировал, подбадривая: давай, жми.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Эта шлюха заслужила смерть. И потом, для предателя в твоем положении ты ведешь себя чересчур дерзко. Пожалуй, я сейчас навещу твою сестру и…

— Нет! — выкрикнул Макс и поспешно огляделся, не привлек ли к себе внимание.

Но до него никому не было дела.

— Прости, слышишь? Не трогай мою сестру, ладно? Я сделал все, что ты хотел. Значит, нет причин снова ее мучить.

— Слушай меня внимательно, Бишофф. Я тут кое-что придумал. Если ты еще хоть раз дашь мне повод, я пришлю тебе не только оставшиеся четыре пальца ее левой руки, но и небольшой довесок. Глаз.

У Макса закружилась голова. Он шагнул в сторону и прислонился к стене.

— Ты… — выдавил он и усилием воли заставил себя не произнести слово «свинья».

— Ты знаешь: я всегда выполняю свои обещания. Думаю, мы поняли друг друга. Я позвоню тебе сегодня в полночь и буду ждать отчета. Постарайся к этому времени быть один.

Прошло немало времени, прежде чем Макс почувствовал в себе силы позвонить профессору Борману.

Пятнадцать минут внутри него шла настоящая битва: неукротимая ярость на Ноймана боролась с глубоким страхом за Кирстен; упрямое нежелание сломаться под этой тварью — с отчаянием от понимания, что все козыри у Ноймана.

Разговор с бывшим преподавателем должен был помочь.

И только когда телефон уже оказался у него в руке, Макс вспомнил, что на новом аппарате номер Бормана не сохранен. Пришлось звонить в справочную и просить сразу соединить.

Профессор Борман явно обрадовался, услышав Макса, хотя тот был у него всего несколько дней назад. Он сказал, что весь день проведет в своем кабинете в университете — ему еще предстояло проверять экзаменационные работы.

Менее чем через час Макс вышел на станции Дюссельдорф-Бильк, сел на трамвай U73 и доехал до остановки «Уни Ост/Ботанический сад».

Оставшийся путь до медицинского факультета он проделал пешком.

Когда Макс вошел в маленький кабинет, Борман поднялся из-за стола и протянул ему руку.

— Полагаю, причина вашего визита не слишком радостная, но я все равно рад вас видеть, Бишофф. Знаете, вы были одним из моих любимых студентов. Ах да, простите, разумеется, одним из моих любимых обучающихся.

Макс знал, что размах дискуссии о гендерно-нейтральной речи в Германии изрядно раздражает Бормана: по его мнению, она без всякой нужды усложняла и устную, и в особенности письменную речь.

— Вы всегда занимались с таким интересом, что для меня, как для преподавателя, это было истинным удовольствием. И это при том, что вы были всего лишь вольнослушателем. Некоторым из моих штатных студентов стоило бы брать с вас пример. Но прошу, садитесь и скажите, что я могу для вас сделать.

Макс сел и подождал, пока профессор тоже устроится в кресле, после чего без обиняков перешел к сути:

— С сегодняшнего полудня меня объявили в розыск. По обвинению в убийстве моей коллеги.

Впервые в жизни Макс увидел профессора лишившимся дара речи.

Медленно, словно в замедленной съемке, на лбу Бормана обозначились глубокие складки, пока тот в немом изумлении смотрел на Макса.

— Что произошло?

Макс глубоко вздохнул и рассказал все. Начал с краткого напоминания о давнем преступлении Ноймана и его аресте, затем перешел к странным сообщениям в Facebook и письму, которое накануне нашел в квартире Кирстен, и закончил обедом, во время которого незадолго до этого познакомился с Бургхардом Пальцером.

Борман не перебивал и почти не вставлял замечаний.

Лишь в самом начале, услышав о похищении Кирстен, тихо произнес:

— Боже всемогущий, какой ужас.

Когда Макс закончил, он опустил взгляд на руки, сцепленные на коленях.

— Не могу поверить, что все это безумие началось только вчера утром. Такое чувство, будто этот псих уже неделю распоряжается моей жизнью.

— Чрезвычайно запутанная ситуация, — сказал Борман. — С одной стороны, вам следовало бы явиться и снять с себя это страшное подозрение. Но если вы это сделаете, невозможно предсказать, как этот… Нойман отреагирует и что он сделает с вашей сестрой.

— Нет, как раз возможно. Он очень наглядно показал, на что способен.

Борман взял со стола ручку и уставился на нее так, будто на ней можно было прочесть ответ.

— Его поведение… не вполне внутренне логично, — осторожно заметил Макс. — Вам так не кажется?

— Что именно вы имеете в виду? По-моему, как раз вполне логично. Он убивает вашу коллегу и подстраивает все так, будто убийца — вы. Это изолирует вас от сослуживцев и, вдобавок к тому, что ваша сестра у него в руках, делает вас еще более беспомощным.

— Но какой был смысл заставлять меня расспрашивать Пальцера, если потом его всё равно предстояло убрать?

— Возможно, Пальцер знает нечто такое, что похититель вашей сестры хотел бы выяснить до смерти этого человека. Нечто, чего, как ему кажется, Пальцер не сказал бы ему самому.

Макс слишком хорошо знал это выражение лица своего бывшего преподавателя. За ним скрывалось что-то еще.

— Хм… Что важного человек может рассказать почти незнакомцу? Но, думаю, у вас есть и другая версия, не так ли?

Борман кивнул, словно ожидал этого вопроса.

— Вы сказали, он хочет, чтобы вы убили этого человека.

— Не знаю когда, но да. Именно этого он и требует.

— А если вы откажетесь, он замучает вашу сестру до смерти.

Эта угроза и без того давила на Макса так сильно, что он едва выдерживал. Но, произнесенная вслух — вот так, прямо, — она отозвалась в сердце новым ударом.

— Да. И я убежден, что он действительно это сделает.

Борман подался вперед и положил предплечья на стол.

— Сейчас я задам вам самый важный вопрос, и прошу ответить предельно честно: вы это сделаете?

---

Отправить