Она слышит за спиной шаги мужчины. Ровные. Быстрые. Неотвратимые.

Он уже совсем близко: его хриплое дыхание касается её затылка, и по спине пробегает ледяная дрожь. Она не смеет обернуться, но и без того знает, кто её преследует.

Нужно бежать.

С трудом она поднимает ногу и, собрав остатки сил, переставляет её вперёд. Движение даётся будто в замедленной съёмке. Нереальное. Мучительное.

Словно она вязнет в невидимой студенистой толще, которая понемногу отнимает у неё воздух. Она борется, плачет. Ещё миг — и он её схватит.

Она вскрикивает от ужаса.

Дальше. Только дальше. Ещё шаг.

Всем телом, всей силой отчаяния она бросается на невидимую преграду. И всё же чувствует: от этого мужчины ей не уйти, как бы отчаянно она ни пыталась.

Но страшнее, чем ожидание его руки у себя на плече, — эти крики. Они несутся со всех сторон и снова и снова вонзаются в сердце, как раскалённые стрелы.

— Помоги мне! Почему ты мне не помогаешь? Неужели я заслужил, чтобы ты вот так меня бросила? Кирстен! Почему ты оставила меня в аду?

Голос ей знаком, хотя страх сорвал его в хрип.

Самый родной голос на свете.

Макс…

Сильный удар в спину заставляет её споткнуться. Она падает вперёд и в бесконечно медленном падении валится на землю.

Ещё в то мгновение, когда она переворачивается на спину, над ней нависает громадная тень. Лицо склоняется всё ниже, расплываясь в неестественно огромную, уродливую харю, которая мерзко скалится ей прямо в лицо.

Она знает этого мужчину. У него нет имени.

Она смотрит в его холодные глаза, борясь с их гипнотической силой, и наконец заставляет себя отвести взгляд.

Её взгляд останавливается на нити слюны, повисшей на отвисшей нижней губе и раскачивающейся всё ближе к её лицу.

К горлу подступает тошнота, в висках тяжело стучит кровь. Но в эту секунду её телом владеет не только страх. Есть и другое — жгучая, необузданная ненависть.

Когда лицо склоняется ещё ниже, когда её обдаёт дыханием, пропитанным холодным табачным дымом, она открывает рот и испускает долгий, не смолкающий крик.

И вдруг крик становится видимым. Он превращается в ленту, которая, извиваясь, как змея, выползает из её рта, обвивается вокруг тела и резким рывком уносит её прочь — от этой ухмыляющейся, слюнявой хари и от страшных криков о помощи.

 

Она распахивает глаза и рывком садится, жадно хватая воздух.

Несколько секунд она смотрит в темноту, плотную, как чёрная стена. Потом из мрака постепенно проступают очертания. Смутные формы мало-помалу складываются в знакомые предметы.

Тусклый свет фонаря, пробивающийся сквозь щели опущенной роллеты, ложится на всё вокруг серо-полосатым покровом. Шкаф, комод… Она сидит в своей постели, в своей комнате.

Сон. Просто страшный сон.

Но до чего же он был реальным, до чего живым. Она помнит каждую отвратительную подробность. Настоящими были и бешеное сердцебиение, и слёзы, и страх.

Она ощущает их до сих пор.

Затаив дыхание, она вслушивается в темноту, различая лишь собственное дыхание и удары сердца, которое постепенно успокаивается. Больше ничего.

Ни укоризненного зова брата. Ни единого шороха.

Тишина.

С тяжёлым вздохом она снова опускается на подушку, поворачивается на бок и подтягивает колени. Некоторое время лежит так, пытаясь уснуть, и одновременно панически боится, что кошмар продолжится.

Этот мужчина… Ей кажется, что прежде она никогда не видела его лица, и всё же она уверена: она его знает.

Если он снова придёт…

— Нет! — вырывается у неё.

Она резко откидывает одеяло и смотрит на радио-часы. Почти половина пятого. Слишком рано. Но оставаться в постели она больше не может, хотя устала до изнеможения. Она слишком ясно понимает, что будет, если не встанет сейчас, и страх перед этим сильнее любой сонливости.

Сначала она будет метаться в постели, разрываясь между свинцовой усталостью и паническим ужасом перед возвращением сна. Потом всё же задремлет — и тогда это чудовище в человеческом облике снова бросится за ней.

И она опять увязнет в вязкой жиже, сжимающей её лодыжки, как безжалостные костяные руки.

Она спускает ноги с кровати и включает лампу на тумбочке.

Некоторое время сидит на краю постели, не зная, что делать дальше. И тут, опустив взгляд, замечает: что-то не так.

Её ноги…

Но не успевает она додумать эту мысль, как лампа на тумбочке начинает мигать, словно свеча на ветру. В слабом, дрожащем свете тени мебели на стенах будто оживают.

Они движутся…

Заворожённая, она хочет смотреть дальше, но взгляд сам отрывается от стены, словно подчиняясь чужой воле.

Помимо её воли он опускается к коленям, выглядывающим из-под подола ночной рубашки, затем скользит ниже, по голеням.

И в тот миг, когда она смотрит на ступни, из-под кровати молниеносно вырывается сильная рука. Густо поросшая волосами ладонь хватает её за щиколотку.

Она кричит.

Появляется вторая рука. В ней — огромные садовые ножницы.

Она вопит что есть сил, отчаянно бьётся, пытаясь вырвать ногу, но хватка крепка, как железный зажим.

Потом показывается голова.

Его голова.

Она чувствует его зловонное дыхание.

Длинные лезвия ножниц смыкаются вокруг её ступни. Она ощущает нажим, слышит хрустящий рез — и в следующее мгновение пальцы ноги, точно маленькие кегли, падают на пол и остаются лежать в быстро растекающейся луже крови.

Голос срывается. Горло сводит судорожным кашлем.

Она видит, как ножницы приближаются ко второй ступне.

Она кричит и кричит…

 

Она распахивает глаза, судорожно озирается, пытаясь понять, где находится. Всё вокруг залито тусклым, мутным светом. Пол усеян мусором и грязью. Холодно, пахнет сыростью. Она смотрит на босые ступни, покоящиеся на подножке инвалидного кресла. Бесчувственные. Бесполезные.

На обеих ногах не хватает мизинцев.

 

Отправить