XXVI
Пламя от искры

Суд действительно продолжился на следующее утро. Удивлялась этому не я одна. Сэр Радомир и его стражники весь прошлый день заготавливали стрелы и снаряды, проверяли на прочность городские ворота – а ворота Сегамунда закрыли впервые за много лет – и набирали в свои ряды вооруженных добровольцев из числа жителей города. Эти приготовления никак не могли остаться незамеченными.

Однако, несмотря на все, городской совет не делал никаких официальных заявлений. Все-таки намерения Вестенхольца оставались неясными. Мы ждали худшего, но не все поступали так же. Большая часть города продолжала жить своей жизнью, и к тому времени, когда мы вернулись в здание суда, улицы, как и всегда, наводнили толпы людей, занимавшихся своими повседневными делами.

Я сидела на скамье обвинения с раскрытым журналом и быстро строчила в нем пером, однако между моими мыслями и рукой не было осознанной связи. Как и вчера, я могла думать лишь о нависшей над нами угрозе.

Гарб продолжал гнуть ту же линию, что и вчера, обличая Вонвальта и Орден магистратов, а не разбирая дело своих подзащитных. Его аргументы были неумны, всецело раздражали и не имели никакого отношения к делу. Видимо, именно поэтому они так эффективно действовали на тех, кто присутствовал в зале суда.

– Задумайтесь, сидящие здесь, – говорил Гарб своим раскатистым басом. – По какому праву этот человек, этот дворянин, владеющий дорогим особняком на Вершине Префектов в Сове, осуждает моих подзащитных? Он не знаком с тонкостями жизни в Долине Гейл. Он не живет среди нас; ему не ведомы наши порядки. Он попытается впечатлить вас и сбить с толку книгами, написанными членами его Ордена, и он попытается настроить вас против моих подзащитных при помощи изощренных и заумных тонкостей законов. Он будет настаивать, чтобы вы повесили троих человек не потому, что он прав, а потому, что считает, будто познания в философии, теории права и других книжных науках делают его умнее вас.

Леди и джентльмены, вы не обязаны подчиняться этому человеку лишь потому, что он Правосудие. Какое бы впечатление он на вас ни производил, он разбирается в людях ничуть не лучше вас. Доверяйте своей интуиции, не поддавайтесь влиянию его колдовских методов и аргументов; пусть они основаны на законах, они только кажутся убедительными. Правосудие – всего лишь человек из плоти и крови и отличает хорошее от дурного ничуть не лучше вас.

Эти аргументы злили нас еще и из-за возмутительного лицемерия защитника. Гарб тоже был богатым и ученым человеком, и ему были доступны все жизненные привилегии, которые давали деньги и знания. Однако он молол языком так, словно происходил из вилланов, принадлежал нижайшему из классов и между походами в здание суда пахал землю. Его могли раскусить и я, и Вонвальт, хладнокровно сносивший поток помоев, которыми его поливал представитель защиты. Но меня беспокоило, что эти очевидные апелляции к предрассудкам простых людей все-таки действовали на них. Если бы суду позволили продолжиться и дальше, я бы искренне забеспокоилась, сможем ли мы одержать победу – и это при том, что у нас на руках было три письменных признания.

– …и давайте не будем забывать, леди и джентльмены, что сама практика наделять Правосудий властью определять виновность или невиновность человека уже уходит в небытие – и не просто так. Вскоре все люди будут судимы коллегией равных им, а не прихотью одного человека…

Гарба прервали, и в других обстоятельствах я была бы этому рада. Но виной тому стал колокол в здании стражи, забивший тревогу. Поскольку он находился на одной улице со зданием суда, его звон, сотрясший морозный утренний воздух, прозвучал оглушительно громко и привлек всеобщее внимание.

Вонвальт резко повернулся к сэру Радомиру.

– Войско из Кругокаменска, – сказал шериф, широко выпучив глаза. – Должно быть, оно уже здесь.

Зал тут же наполнился взволнованной болтовней. Мы покинули скамью обвинения, не церемонясь и не спрашивая разрешения, и поспешили наружу. Я сразу же увидела, что тяжелая железная решетка Вельделинских ворот уже опущена. Через нее смогли бы пробиться лишь самые упорные осаждающие и только с помощью крепких осадных орудий. На стенах города толпились стражники в горчично-желтых с синим сюрко Долины Гейл. Жиденький серый свет тусклого утреннего солнца поблескивал на их шлемах и наконечниках копий. Среди стражников я увидела одинокий неподвижный силуэт, закутанный в потрепанный вощеный плащ.

– Там Реси, – сказал Вонвальт, указывая на нее. За нами из здания суда, как из бутылки, полилась толпа людей.

– Всем разойтись! – прокричал сэр Радомир. – По домам, сейчас же!

Люди разошлись, но неторопливо; все вытягивали шеи, пытаясь разглядеть, что же там, за воротами. Они болтали, как идиоты, тыкали пальцами и шумели, словно смотрели игры на Сованской арене. Я помню, как меня потрясла их беззаботность, словно у стен их города регулярно вставали лагерем большие сборища вооруженных людей. Но стоит помнить – горожане не ведали того, что было известно нам; они не знали о наших опасениях и о том, какие могущественные силы действовали внутри Империи.

– Дубайн, проследи, чтобы обвиняемых отвели обратно в городскую тюрьму, – сказал Вонвальт. – Я не хочу, чтобы они ускользнули в суматохе.

– Да, сир, – ответил Брессинджер.

– Вы двое, со мной.

Сэр Радомир и я последовали за Вонвальтом, который зашагал по улице к воротам.

– Дорогу, ну же! – орал сэр Радомир, пока мы пробирались по крутой узкой лестнице, которая вела на стену. Стражники, встревоженные, расступились, чтобы нас пропустить.

– Кровь Немы, – сказал Вонвальт, когда мы забрались наверх. За стеной по поросшему травой подступу змеей тянулось войско из пяти сотен бойцов, вооруженных, облаченных в доспехи и в темно-синие ливреи дома маркграфа Вестенхольца. Около четверти войска составляли всадники; остальные топали по затопленным грязью полям пешком. Они пели старую хаунерскую походную песню, и прохладный утренний ветер разносил ее по воздуху.

Возглавлял войско сам Вестенхольц. Его было невозможно с кем-либо спутать – облаченный в дорогие черные латы, он ехал верхом на белом дестриэ в цветастой попоне. Поверх его лат был наброшен темно-синий сюрко с вышитым гербом маркграфа – чайкой с распростертыми крыльями.

Рядом с ним на верховой лошади ехал Клавер. В своей потрепанной пурпурной рясе он выглядел смешно.

Вонвальт протолкнулся к Августе. Я смутно осознавала, что за нами сэр Радомир громко отдает своим бойцам приказы.

– Реси, – сказал Вонвальт, – это все войско или на подходе еще?

Августа не шелохнулась. Она стояла недвижимо, как статуя, глядя перед собой пустыми, стеклянными глазами. Не нужно было обладать познаниями Правосудия, чтобы понять, что что-то не так.

– Реси, – сказал Вонвальт, подходя ближе. Он помахал рукой у нее перед глазами. Я заметила, что некоторые стражники взволнованно поглядывают на нас. – Давно она так стоит? – требовательно спросил Вонвальт у ближайшего из них.

– С тех пор, как я сюда пришел, – ответил солдат.

– И когда это было?

– На рассвете, милорд. Что-то случилось? Я думал, она просто что-то колдует.

Вонвальт отмахнулся от солдата и сделал глубокий вдох.

– Что случилось? – спросила я, и в ту же секунду он положил руку на плечо Августы.

– Боги! – выкрикнул Вонвальт, отдергивая руку. Он схватился за нее, словно только что дотронулся до раскаленного угля.

– В чем дело? – воскликнула я.

– Они поймали меня, – сказала Августа. Я перевела взгляд на нее. Она оставалась неподвижна. – Ищите лисицу, – пробормотала она. Я увидела, как по ее лбу стекает капля пота. Что бы ни происходило, Августе приходилось прикладывать все силы и колдовскую мощь, чтобы это контролировать.

Вонвальт подошел вплотную к зубцу. Надвигавшаяся армия была примерно в миле от нас. Я увидела, как Вонвальт щурится.

– Вон там, – сказал он, указывая вперед. – Посмотри на того, кто едет за Вестенхольцем.

Я подняла ладонь, чтобы прикрыть глаза, и проследила взглядом, куда указывал Вонвальт.

– Да, – недоуменно сказала я. – Я ее вижу. – К седлу рыцаря, ехавшего за маркграфом, была привязана клетка с лисицей внутри.

– Руна… Пленения… – выдавила из себя Августа.

– Что это значит? – спросила я. Мое сердце бешено колотилось. Не мог же Вестенхольц действительно решиться на штурм Долины Гейл. Даже несмотря на все, что произошло, это казалось немыслимым.

Вонвальт потер лицо руками. Я не видела его таким взволнованным с тех пор, как… На самом деле, кажется, я впервые увидела его по-настоящему, глубоко встревоженным. И это напугало меня больше, чем приближающиеся солдаты.

– Пока армия маркграфа шла сюда, Реси шпионила за ними при помощи лисицы, – сказал Вонвальт. В его голосе прозвучали нотки беспомощности, и я содрогнулась. – Они поймали лисицу и запечатали в ней разум Реси, воспользовавшись Руной Пленения. – Он махнул рукой. – Это руна из «Гримуара Некромантии»; она нужна, чтобы привязывать душу к этому миру до того, как та отлетит слишком далеко в мир загробный. Я никогда прежде не слышал, чтобы ею пользовались вот так.

– Откуда? – спросила я. Мне стало дурно. – Откуда они узнали, как ею пользоваться?

Вонвальт покачал головой.

– Я не знаю. Меня самого посвятили в эти тайны лишь из-за моего положения и способностей. Даже в Ордене это знание доступно немногим. Эти руны относятся к древнему драэдическому колдовству.

Я содрогнулась. У меня никак не получалось отвести глаза от приближающихся солдат.

– Они стали столь могущественны и так быстро, – пробормотала я. – Как такое могло произойти?

– Либо магистр Кейдлек выдал им гораздо больше, чем дал понять, – сказал Вонвальт, – либо кто-то еще из Ордена действует против нас. – Я увидела, как руки Вонвальта задрожали от гнева, и он вцепился в каменный зубец, чтобы вернуть себе равновесие. – На этот раз они зашли слишком далеко, – сказал он. – Мне не стоило задерживаться в Долине. Придется нам положить этому конец здесь и сейчас.

Войско было уже совсем близко, на расстоянии прицельного лучного выстрела от стены. Вестенхольц поднял руку, и следовавшие за ним солдаты, громыхая доспехами, остановились. Их песня стихла. Теперь лишь ветер свистел в амбразурах и шелестел высокой травой.

Вестенхольц заставил своего дестриэ выйти вперед и поднял забрало. Клавер остался на месте.

– Что все это значит? – прокричал со стены Вонвальт. Его голос прокатился по полю, как раскат летнего грома.

– Вы человек ученый и следуете букве закона, – обратился к нему Вестенхольц. – Поэтому я дам вам выбор. Мы можем разобраться по-вашему, или… – он широким жестом обвел стоявшее за ним вооруженное войско, – …мы можем разобраться по-моему.

– Вы держите в плену Правосудие Августу, – рявкнул Вонвальт. – То, что вы делаете, считается государственной изменой. Освободите ее немедленно. После мы поговорим.

Вестенхольц пропустил его слова мимо ушей.

– Патре, – сказал он, кивнув Клаверу. Я увидела, что тот держит в руках тяжелую книгу по процессуальному праву. Я ее узнала: «Конфликт канонического и общего права: порядок разрешения и известные прецеденты». Она была написана одним из наиболее прославленных старых юристов, Марком Кендаллом.

– Вы арестовали обенпатре Фишера, Правосудие, – крикнул Вестенхольц. – Он хотя бы сознался?

Вонвальт сжал кулаки.

– Сознался. И он умрет.

– Фишер – обенпатре Ордена святого Джадранко, – прокричал Клавер. – То, что он сознался в своих прегрешениях, в мошенничестве и убийстве, делает его собственностью неманской церкви. По законам сованского канонического права, он попадает исключительно под юрисдикцию церкви и должен быть судим коллегией церковных судей.

– Не несите чепуху, – рявкнул Вонвальт. – Маркграф Вестенхольц, своим присутствием здесь вы оскорбляете Императора и полностью попираете сованские законы и порядок их применения. Немедленно уходите и уводите отсюда своих людей!

– Оскорбляю Императора, – с мрачной ухмылкой сказал Вестенхольц. Он протянул руку, и один из воинов вложил ему в латную перчатку свиток. Я сразу же узнала обвинение с отсрочкой исполнения, которое сама же и составила.

Вестенхольц с насмешливой церемонностью развернул свиток.

– «По сему обвинению и до приведения в исполнение обвинительного заключения маркграф Вальдемар Вестенхольц обязан предстать перед судом, дата и способ проведения которого будут установлены позже. В случае, если маркграф будет признан виновным, он сможет уповать лишь на высочайшую милость Императора». Получается, я уже во второй раз наношу ему оскорбление?

– Ради Немы, маркграф, объяснитесь немедленно! – проревел Вонвальт. Он терял контроль над ситуацией, и я по прошлому опыту знала, что это выводило его из себя.

– Ваш суд, эти слушания, в каком бы виде они ни проводились и на какой бы стадии сейчас ни находились, завершены, – сказал Вестенхольц. – Обенпатре Фишер сознался. Он подчиняется законам церкви и будет взят мною под стражу. Патре Клавер и присяжные из числа церковных судей вынесут ему наиболее подходящий приговор. Немедленно освободите его.

– Вы говорите о законах и порядке их применения, но при этом плюете в лицо Императору, – прокричал Вонвальт. – Если у вас действительно есть законные претензии, то вы передадите их мне надлежащим способом, а не стоя во главе вооруженного войска!

– Я не стану выслушивать нотации о должном порядке суда и следствия от человека, лишившего одного из моих воинов головы на Хаунерской дороге! – взревел Вестенхольц, внезапно выйдя из себя. Я поморщилась. Стражники вокруг меня зашевелились.

– У вас здесь нет полномочий, маркграф, – сказал Вонвальт. – Забирайте своих людей и уходите.

– Сэр Конрад, вот мои полномочия, – сказал Вестенхольц, вынимая меч из ножен.

– Вы угрожаете Правосудию Императора клинком? Я знал, что вы глупец, маркграф, но это уже чересчур. У меня и до этого была уйма поводов, но за одно лишь это вас ждет виселица.

Вестенхольц снисходительно покачал головой.

– Дорогой мой Правосудие, – сказал он, обменявшись с Клавером злобными ухмылками. – Вам действительно стоит как-нибудь заглянуть в Сову. Напомните-ка, когда вы были там в последний раз?

Вонвальт ничего не сказал. Я видела, как он стискивает зубы. Ему следовало внимательнее отнестись к предупреждениям Августы. Ему следовало прислушаться к ним гораздо раньше, и он это понимал.

Вестенхольц вздохнул.

– Смотрите, – сказал он, свободной рукой бросая обвинение Клаверу. Жрец демонстративно разорвал его и уронил на землю. – В этом и заключается разница между листом бумаги и сталью. Если вы до сих пор этого не уяснили, то скоро поймете. – Маркграф повернулся к рыцарю, к седлу которого была привязана клетка с лисицей. – Убей животное, – сказал он.

– Нет! – пронзительно закричала я.

– Именем Немы, Вестенхольц, немедленно прекратите это безумие! – прогремел Вонвальт Голосом Императора. На маркграфа и Клавера это не подействовало, но стоявшие вокруг них солдаты пошатнулись, как от мощного удара.

– Ради Немы, да дай же ее сюда, – рявкнул Вестенхольц на оглушенного рыцаря и вырвал бьющуюся лисицу из стальной перчатки всадника.

Вонвальт отчаянно повернулся к Августе.

– Реси, ты должна освободиться! – отчаянно сказал он.

Августа напряглась. На ее лбу заблестел пот.

– Это безнадежно, – сквозь стиснутые зубы пробормотала она. – Мне не хватает сил.

– Пожалуйста! – сказал Вонвальт, схватив ее за руку. Но та же сила, что заставила его отшатнуться в первый раз, снова обожгла его. Казалось, будто связывавшая Августу руна стояла перед ним огненной стеной.

– Ты… хороший человек, Конрад. Ты всегда был мне очень дорог. Спаси Орден. Пусть… свершится правосудие.

Я снова повернулась к Вестенхольцу. Тот прижал клинок к горлу лисицы.

– Подождите! – закричал со стены Вонвальт, вцепившись руками в холодный каменный зубец. – Просто подождите минуту! Будьте вы прокляты, да подождите же!

Но его слова не могли ничего изменить. Вестенхольц провел клинком по шее вырывающегося животного. Это заняло лишь миг. Лисица коротко взвизгнула и умерла. Ее голова почти полностью отделилась от тела. Из глубокой раны полилась густая кровь, запачкавшая попону коня маркграфа, и черты лица Вестенхольца исказило отвращение. Он отшвырнул лисицу на землю и вытер меч.

Я снова посмотрела на Августу. Ее глаза расширились, она издала краткий захлебывающийся звук, а затем рухнула Вонвальту на руки. Несколько стражников бросились к ней, чтобы не дать ей разбить голову о каменную амбразуру. В первый миг я подумала, что она умерла; затем в мое сердце прокралась ненавистная надежда, и я решила, что она не только выжила, но и смогла вернуть сознание обратно в собственное тело. Однако после нескольких секунд стала очевидна мучительная истина: сознание Августы погибло вместе с лисицей, к которой оно было приковано. Ее глаза оставались стеклянными, и в них больше не горела искра мысли. Одним взмахом руки ее превратили в пускающий слюни овощ.

Вонвальт был сражен. Он опустился на колени и трясущейся рукой гладил лицо Августы, снова и снова извиняясь. Дело было не только в том, что он потерял близкую подругу и бывшую возлюбленную, а еще и в том, что означала ее смерть. Она означала возвращение в мрачные дни Рейхскрига, когда закон и порядок имели гораздо меньшее значение, чем то, чья армия была больше. Во времена гнусных людей и темных дел.

Вонвальт явно не ожидал, что ситуация настолько обострится и дойдет до того, до чего дошла. Думаю, он искренне верил, что сможет удержать Клавера и Вестенхольца в узде и в конце концов заставит их ответить перед законом. Если в случившемся и можно было найти хоть что-то положительное, так это то, что Вонвальт полностью лишился своих наивных воззрений. Однако, как предстояло выяснить мне и многим другим, вместе с ними он потерял и несколько хороших качеств.

– Солдаты городской стражи, – обратился Вестенхольц к стоявшим на стене. – Я – Вальдемар Вестенхольц, маркграф Моргарда и лорд Хаунерсхайма. Со мной – патре Бартоломью Клавер. Мы здесь для того, чтобы взять под стражу обенпатре Фишера. Я не знаю, что вам сказали ваши господа, но мы пришли сюда только за ним. Вам нет нужды бояться ни меня, ни моих людей. Я прошу лишь открыть ворота, чтобы мы забрали нашего подопечного и ушли.

– Джейкоб Бикман, не вздумай прикасаться к гребаному вороту! – проорал сэр Радомир дерганому юноше, стоявшему на торхаусе.

Вестенхольц, развеселившись, склонил голову набок.

– А кто же вы, сэр?

– Иди на хер! – прорычал сэр Радомир.

Я увидела, как Клавер ненадолго склонился к уху маркграфа.

– Шериф Радомир Дражич, – сказал Вестенхольц. – Вы слывете неглупым человеком… впрочем, как и сэр Конрад когда-то. Я уже сказал вам, кто я такой.

– Да плевать я на это хотел, – крикнул ему в ответ сэр Радомир. Я посмотрела на шерифа с восхищением. В тот момент я чувствовала, что готова пойти за ним хоть в огненное царство Казивара. – Из преступлений Фишера можно составить список длиной с мою руку. Единственное, куда он отправится из своей тюремной камеры, – это на тот свет.

Вестенхольц вздохнул. Веселость на его лице сменилась раздражением.

– Солдаты городской стражи! – провозгласил он. – Я сказал вам, зачем пришел сюда и кого ищу. Я – честный человек. Если вы откроете ворота сейчас же, я пощажу всех вас. Никто не будет наказан за неподчинение шерифу. Я заберу обенпатре, оставлю вас, и вы продолжите свой день как обычно.

Вы видите, что позади меня стоят пятьсот воинов, пехота и кавалерия. Каждый из них – ветеран Рейхскрига. Если вы откажете мне, я вышибу ворота, после чего прикажу выпотрошить и четвертовать всех и каждого. У вас нет шансов. Решайте, кому вы подчинитесь: вашему сеньору или Правосудию? И думайте побыстрее, у меня есть и другие дела.

Я оглядела стражников. Сборище молодых и пожилых местных мужчин, хорошо вооруженных, но привыкших разнимать драки в барах и поддерживать комендантский час, а не сражаться в боях. Некоторые выглядели взволнованными, другие – напуганными. Тогда я ощущала гнев и беспомощность, но, оглядываясь назад, я не могу их винить. Они ведь были констеблями с копьями, а не солдатами.

– Вы обещаете, что нас не тронут? – крикнул со стены один из сержантов.

Сэр Радомир резко повернулся к нему.

– Закрой пасть, Леон!

– Клянусь честью, – ответил Вестенхольц.

– Не делайте этого! – внезапно для самой себя закричала я. – Он – жестокий человек и лжец! У них нет орудий, чтобы выломать ворота!

– Заткнись, девка, – со злостью сказал другой стражник.

– Да, – подал голос еще один. – Я не стану погибать из-за какого-то проворовавшегося священника.

– Сэр Конрад! – закричала я, но он оставался глух к моим отчаянным мольбам. – Сэр Радомир!

– Давай, Джейкоб. Открывай ворота, – прокричал сержант, и в тот же миг двое стражников схватили сэра Радомира.

– Казивар вас раздери, не трогайте ворота! – проревел сэр Радомир, яростно вырываясь из хватки державших его стражников. – Идиоты, вы погубите всех нас!

– Заткнитесь!

– Открывай!

– Давай, Джейкоб, крути ворот. Покончим с этим поскорее. А то мы себе скоро все яйца отморозим.

Я с ужасом смотрела, как паренек начинает медленно крутить ворот. Решетка стала подниматься. Вестенхольц кивнул и жестом приказал своим людям войти в город.

– Сэр Конрад, – сказала я, тряся его за руку. Он не обращал на меня внимания, сломленный и безутешный. – Сэр Конрад, нам нужно уходить!

– Хелена, – прошипел мне сэр Радомир. – Бегите к Дубайну!

Я посмотрела на сэра Конрада, затем подняла глаза на шерифа.

– Да чтоб вас, – рявкнул он, закатив глаза. – Бегите!

– Задница Немы, – выругалась я и побежала по стене, внутрь торхауса и вниз по лестнице. За моей спиной раздался металлический стук – ворота полностью открылись. Солдаты Вестенхольца стремительно приближались. Пусть стражники и поверили ему, однако, если маркграфу был нужен только Фишер, он мог забрать его и без помощи пяти сотен солдат. Нет, все шло только к одному.

Я побежала по булыжной мостовой. Несмотря на приказы сэра Радомира, по улице еще бродили несколько дюжин стражников и зевак, пытавшихся разглядеть, что же происходит.

– С дороги! – кричала я, проталкиваясь через толпу. Мне вслед летел поток проклятий, но я продолжала пробираться к городской тюрьме. Я распахнула дверь с такой силой, что ручка, ударившись о стену, оставила на штукатурке трещину.

– Дубайн! – прокричала я.

Брессинджер вышел из ближайшей комнаты.

– Что? – крикнул он, недоуменно хмурясь. – Где сэр Конрад?

Затем мы оба обернулись – воздух заполнили первые вопли и звон стали.

– Что происходит? – спросил Брессинджер. Его рука легла на рукоять меча.

– Вестенхольц убил леди Августу! – задыхаясь, сказала я. – Они идут, чтобы забрать Фишера!

Брессинджер с широко распахнутыми глазами смотрел, как солдаты маркграфа врываются в город. По меньшей мере две дюжины успели пройти в ворота, прежде чем стражники опомнились и снова опустили решетку. Солдаты тут же начали прорываться вверх по лестнице к торхаусу. Я смотрела, как сэр Радомир лихорадочно отправляет своих людей в бой.

– Что нам делать? – спросила я. От страха у меня перехватило дыхание.

– Мы должны стеречь арестованных, – сказал Брессинджер. – Этого от нас ждет сэр Конрад.

Я застонала, готовая расплакаться от досады.

– Почему мы всегда должны так неукоснительно следовать правилам?

Брессинджер вынул свой кинжал и передал его мне. Выражение его лица было твердым.

– Я воевал в Рейхскриге, Хелена, – сказал он. – Я видел, каким может быть мир без правил.

Затем он захлопнул дверь и запер ее на перекладину.