XXV
Сравнять шансы

Вонвальт, Брессинджер и я несколько часов ехали по Хаунерской дороге на юг, а затем свернули на одно из ее малых, разбитых ответвлений, которое шло по направлению к границе с Гуличем. Земля здесь была сухой и растрескавшейся, похожей на склоны Толсбургских Марок. Невспаханные поля и темные, влажные леса липли к невысоким покатым холмам, и повсюду из земли торчали большие плиты серого камня, словно кто-то пробил земную кору моргенштерном. Несмотря на то что ехали мы долго, Вонвальт не счел нужным пояснить, куда же мы все-таки направляемся и с кем должны встретиться.

Наше путешествие завершилось на краю нагорья, которое нависало над длинной полосой пашен и небольшим аграрным городком, терявшимся в полуденном тумане. Если бы мы продолжили двигаться дальше на юг, то приехали бы в Вайсбаум, во владения лорда Хангмара, барона Остерленского и одного из немногих дружественных нам дворян вблизи Долины Гейл. Дорога на север привела бы нас в Восточную Марку Хаунерсхайма, прямиком к Кругокаменску, а продолжай мы двигаться на восток, рано или поздно приехали бы к реке Кова и лежавшему за ней Ковоску – или, как его еще называли, «кладбищу Империи». То, что из трех возможных путей два привели бы нас прямиком к врагам, казалось почти пророческим знамением.

Чуть в стороне стоял шатер, но он совершенно не походил на те, что обычно ставят на обочине дорог. Шатер был огромный, размером с небольшой дом, из крепкой вощеной ткани, и собран настолько добротно, словно его ставили на века. Рядом с ним стояли три лошади, а четвертая пощипывала траву в пятидесяти ярдах в стороне. Еще дальше в поле погонщик пас нескольких ослов. По лагерю бродили мужчины и женщины, занимавшиеся каждый своим делом, кто-то готовил пищу. Когда мы приблизились, к нам подошли два легко вооруженных солдата с сованскими короткими мечами.

– Милорд, – обратился к нам один из них. – Пожалуйста, назовите себя, сир.

– Правосудие сэр Конрад Вонвальт. Меня ждут.

Почти сразу же полог шатра распахнулся. Оттуда вышел мужчина средних лет с редеющими темно-коричневыми волосами, умудренным лицом и крепким телосложением. Внутри шатра, видимо, было тепло, потому что одет он был лишь в свободную рубаху и короткие черные штаны.

– Верно, ждут. Входите, милорд Правосудие, – сказал он.

Мы спешились и прошли за ним внутрь. Я была поражена тем, что увидела. Казалось, что мы очутились не во временном шатре, а в чьем-то постоянном жилище. Его хозяин, кем бы он ни был, путешествовал не налегке и явно был очень богат. В шатре имелось все необходимое для удобства: ковры, деревянные сундуки и даже святилище Солдату. В одном углу я заметила полный комплект доспехов, который стоял за гербовым щитом с темно-синим полем и незнакомым мне геральдическим существом. Существо было похоже на чешуйчатого барсука, исполненного в золоте.

– Это панголин, мисс, – сказал хозяин шатра, проследив за направлением моего взгляда… и, возможно, прочитав мои мысли. – Существо на моем гербе. В казарских землях их водится довольно много. Я служил там оруженосцем, – прибавил он, и не из пустого бахвальства – немногим членам имперской аристократии выпадала удача пожить среди полулюдей-полуволков южных равнин.

– Оно очень эффектное, – вежливо сказала я.

– Имперский герольд тоже так подумал, – сказал он. – А мои товарищи сочли его недостаточно серьезным.

– Давайте перейдем к сути, сенатор Янсен. Вы оторвали меня от важного дела, – сказал Вонвальт.

Я посмотрела на Вонвальта. Власть, которой он был наделен, как правило, проявлялась в явных, очевидных формах – например, когда он выносил преступнику приговор и казнил его. Но судить о Вонвальте лишь с этой стороны означало забыть о том, что его власть могла проявляться и другими, не столь очевидными способами, которые зачастую приносили не меньшие плоды, чем применение грубой силы. Сейчас Вонвальт продемонстрировал свое превосходство, пренебрежительно обратившись к одному из самых могущественных мужей Империи. А Янсен был вовсе не обыкновенным чиновником – он состоял во втором Сословии Империи. Тем не менее, несмотря на это, ему приходилось сносить недовольство Вонвальта так, словно он был обыкновенным слугой. Если у кого-то и оставались сомнения в том, кто занимал в шатре высшее положение, Вонвальт рассеял их лишь несколькими словами.

– Мне кажется, что верно обратное, – сказал сенатор. Похоже, тон Вонвальта ничуть не оскорбил его. Мне вообще показалось, что вывести сенатора из себя было совсем не просто. – Тимотеус Янсен, – представился он мне и Брессинджеру, а затем обратился ко всем троим: – Не желаете ли вина?

Обезоруженный благодушием сенатора, Вонвальт смягчился.

– Да, не откажусь, – сказал он.

Пока Янсен наполнял четыре бокала, мы сняли плащи и расселись вокруг стола, стоявшего в углу шатра.

– Судя по виду, вы грозодец, – сказал сенатор, кивнув Брессинджеру. – Это – отменное пьолскимское вино. Десятилетнее.

Брессинджер невесело улыбнулся. Он, похоже, пребывал в том кислом настроении, которое часто одолевало его, когда он оказывался в присутствии облеченных властью людей. Несмотря на то, кем он был и чем занимался, пристав так и не смог избавиться от своей неприязни к Аутуну.

– Боюсь, что я не смогу оценить его по достоинству.

– Очень жаль, – сказал Янсен. – Что ж, в таком случае вам придется поверить мне на слово, что вино очень хорошее. Ваше здоровье.

Мы безрадостно подняли бокалы и выпили. Вино оказалось исключительно хорошим.

– Вы приехали прямиком из Совы? – спросил Вонвальт.

– Да, – сказал Янсен. – До меня и до большинства сенаторов дошли слухи о том, что вы поцапались с неманцем Бартоломью Клавером. Весь этот цирк здорово играет на руку вашим врагам.

Вонвальт сдавил пальцами переносицу.

– Я уже сыт по горло советчиками, которые приходят ко мне и толкуют об этом проклятом человеке. Он опасен.

Янсен указал на Вонвальта своим кубком.

– Он не просто опасен. Все гораздо хуже. Неманцы говорят о нем так, словно он – земное воплощение самого Бога-Отца. Куда бы ни пошел этот священник, он получает деньги и новых послушников. Кажется, такого наплыва в ряды храмовников свет еще не видел.

– Мне прекрасно известно, чем занимается Бартоломью Клавер. Вы не первый, кто предупреждает меня о нем. Я намереваюсь закончить суд в Долине Гейл, а затем отправиться в Сову и исправить то, что он и его приспешники там наворотили.

– Я очень рад это слышать, – искренне сказал Янсен. – Раз вы столь хорошо осведомлены, вам наверняка известно, что в столице магистр вашего Ордена выставляет себя в некотором роде дураком. Это секрет, но всем известно, что он ведет переговоры с млианарами.

– Как же вышло, что млианары стали столь могущественными? – спросил Вонвальт. Он был раздражен, но почти не подавал виду. – Они ведь столько лет представляли из себя лишь никчемное сборище мелочных крикунов.

– Превратности имперской политики, Правосудие. Орден магистратов всегда пытался оставаться выше этого гадкого мирка. Но, боюсь, Кейдлек разрушил стену, разделявшую наши сословия. Как оказалось, она была довольно тонка.

Вонвальт немного поразмыслил.

– Моя коллега из кожи вон лезла, чтобы объяснить мне ситуацию, но, боюсь, я до сих пор не осознаю ее тяжести. Расскажите своими словами; объясните все так, будто говорите с ребенком.

Янсен вздохнул.

– Ситуация запутанна, как паутина, и в то же время ясна как день. – Сенатор оттопырил большой палец. – Есть хаугенаты – родственники Императора с обеих сторон и те из нас, сенаторов, кто еще верен ему. – Теперь он оттопырил указательный палец. – Есть млианарские патриции – владельцы богатств и земель, которые много лет представляли собой лишь «никчемное сборище мелочных крикунов». Долгое время эти профессиональные нытики составляли крупное меньшинство в Сенате, а теперь стали опасным большинством. – Теперь сенатор оттопырил средний палец. – Еще есть Церковь Немы. Во многом она похожа на ваш Орден магистратов – отстраненная, она озабочена лишь проповедованием вечно растущей массе подданных Империи. И, конечно же, вечно жалуется на то, что у нее отняли все магические силы. – Сенатор уронил руку и пожал плечами. – Все они существовали в непростом, но действенном равновесии, нарушить которое, судя по всему, смог один лишь человек. Млианаров и саварцев уже связывала история, а теперь, когда благодаря Клаверу в сундуки и ряды храмовников потекли золото и люди, аппетиты млианаров стали поистине животными. Они осмелели. Неманцы же увидели способ вернуть себе силы и встали на сторону Клавера, задним числом назвав его «своим». Получилось неловко и забавно, ведь прежде они долгое время чурались этого священника и его радикальных взглядов. – Теперь сенатор взялся за указательный и средний пальцы, сложив их вместе. – Как видите, нас, хаугенатов, берут числом. Орден магистратов, который всегда был нашим союзником, оказался выведен из игры действиями Кейдлека, что сильно разгневало Императора. Его императорское величество остались почти в одиночестве.

Вонвальт отпил вина и немного поразмыслил.

– Я вижу запутанность. Но не вижу ясности.

– Власть, – просто сказал Янсен. – Все дело во власти. Клавер пытается заполучить ее для храмовников и для себя. Неманцы желают вернуть магические силы, отнятые Орденом. Млианары хотят сместить Императора, при этом продолжая управлять Сенатом. Они похожи на философов, сидящих в одной комнате, – каждый думает, что он умнее своего соседа. Каждый считает, что сможет обыграть всех остальных, но на самом деле мы движемся к падению и гибели. Я пытаюсь сделать все возможное, чтобы смягчить удар, но один из столпов нашего государства не доживет до конца этого года, в этом я совершенно уверен. А это все равно что сломать одну ножку стула – очень скоро он упадет целиком.

Несколько минут Вонвальт молчал. Он не был глупцом, хотя и вел себя неразумно. Янсен и Августа оба говорили ему одно и то же, и Вонвальт, глядя на изложенные ими доказательства, прекрасно осознавал всю серьезность ситуации в Сове. Но все это время он пытался решить две задачи, которые казались ему в равной степени важными. Думаю, лишь тогда, в шатре сенатора, Вонвальт наконец осознал, что он, как и многие другие, допустил страшную ошибку.

– Зачем Кейдлек ведет переговоры с неманцами? – спросил Вонвальт. – Он всегда был рассудительным, хотя и заурядным, магистром. Он платил дань религии ровно настолько, насколько требовало его положение, но я никогда не думал, что он – истинный верующий.

– Кейдлек всегда в душе был неманцем, – пренебрежительно сказал Янсен. – Это стало особенно заметно на склоне его лет. Я и многие мои коллеги не удивлены тем, что он решил сделать ставку именно на них. Но дело не только в Кейдлеке. Млианары запустили свои когти во многих Правосудий. Предубеждения магистратов просачиваются и в то, что они делают – они выносят решения в ущерб Короне, урезают оброки вассалам патрициев, отказываются от дел по общему праву в пользу церковных судей… Мои слуги почти ежедневно раскрывают тайные связи между членами неманской Церкви, млианарами и магистратами, все нацеленные на то, чтобы подкосить Императора и передать власть Сенату, который они желают взять под свой контроль.

Меня впечатлило, что Вонвальт сумел сохранить невозмутимый вид, хотя слова сенатора, обвинившего стольких Правосудий в продажности, наверняка потрясли и оскорбили его. В глазах Вонвальта быть Правосудием означало быть непогрешимым, представлять собой пример неподкупности и справедливости. В этом отношении он был довольно наивен.

– Разве это так уж плохо? – наконец сказал Вонвальт. Янсен оказался осведомлен намного лучше него, а это задело Вонвальта, и в нем пробудилось упрямство. Чтобы восстановить свое превосходство, он поступил так, как обычно делал, оказавшись в невыгодном положении: прибегнул к ученым, юридическим аргументам. – Чтобы Империя управлялась группой представителей, а не прихотью одного человека? Собранием мужчин и женщин, которые бы умеряли наиболее радикальные порывы друг друга и правили государством, которое стало чересчур огромным и трудно управляемым?

Янсен откинулся назад, невесело улыбаясь.

– Так вы теперь взяли на себя роль Казивара? Создаете призрачные миражи в небесах, чтобы отвлечь нас от главного спора? Или вы действительно считаете, что будет лучше, если млианары заполнят Сенат своими сторонниками и посадят на трон марионетку – или хуже, самого Клавера? Соглашусь, млианаров можно назвать собранием мужчин и женщин, но интересы они будут представлять только свои.

– Вы, значит, беседовали с Реси, – пробормотал Вонвальт. Его нечасто ставили на место, и в ответ на это он насупился, что было ему несвойственно.

– Нечасто, – сказал Янсен. – А что, леди Августа говорила вам то же самое? Это она – та коллега, которую вы упоминали минуту назад?

Вонвальт единожды кивнул.

– Удивительно, что вам понадобился я, чтобы подтвердить ее слова. У леди Августы солидная репутация.

– Дело не в ней и не в ее суждениях, – сказал Вонвальт. – Скажите, зачем же вы вызвали меня сюда? Хотя наш разговор оказался познавательным, все то же можно было изложить и в письме.

Мне стало жаль леди Августу. Брессинджер оказался прав: какими бы ни были ее отношения с Вонвальтом – а я не сомневалась, что они были сложными, – они явно повлияли на то, как Вонвальт воспринял дурные вести, которые Августа привезла из Гулича. Скорее всего, Вонвальт решил, что своими предупреждениями она проявляет беспокойство за него самого и что вызвано это беспокойство любовью и привязанностью. В то же время слова Янсена несли на себе клеймо холодного, жесткого и корыстного политического расчета. Первыми опасениями было легко пренебречь, решив, что они преувеличены из-за чувств; но закрыть глаза на вторые уже не получалось.

– О, ваш вопрос как раз кстати, раз уж мы заговорили о леди Августе. Вчера до меня дошли вести о том, в какое затруднительное положение вы попали в Долине. Черный дрозд принес мне письмо с печатью леди Августы. Какое счастливое совпадение, что она смогла найти меня, – все-таки я мало кому сообщил о том, куда направляюсь.

– Тогда вам известно, что млианары уже начали действовать? – спросил Вонвальт.

– Теперь известно. Впрочем, я бы не удивился, узнав, что за этой шалостью стоят только Вестенхольц и барон Кругокаменска. Наши враги могущественны, но, когда я уезжал из Совы, мне казалось, что млианары еще не готовы к столь решительным действиям. – Сенатор пожал плечами. – Как бы там ни было, скоро прольется кровь.

– Я полагаю, вы можете помочь? – спросил Вонвальт.

– Надеюсь, я уже помог, – сказал Янсен. – Но сначала сообщу маленькую дурную весть: из Гормогона никто не придет. Гарнизон уже отправился на запад, к Денхольцу.

– Весть действительно дурная.

– Но не смертельная. Есть новость и получше: лорд Хангмар, барон Остерленский, ведет туда на замену роту имперских солдат из Двадцать восьмого легиона, что сейчас находится к западу от Вайсбаума. Насколько мне известно, по пути он собирается забрать и весь гарнизон грешского форта. Если они сейчас там, где должны быть, и если они получили мое сообщение, то у вас появится довольно порядочное войско – и оно станет даже больше, если вы сможете пополнить его городскими стражниками и, возможно, отрядом добровольцев.

Вонвальт резко подался вперед.

– Сколько у барона солдат? И где они?

Янсен поднял ладонь, призывая его к спокойствию.

– Всего лишь три сотни против пяти сотен Вестенхольца, и это гарнизонные сидельцы, а не лучшие воины Императора. Но с ними небольшой отряд кавалерии, и, хвала судьбе – или Неме, – они достаточно близко, чтобы помочь.

– Зачем барон Хангмар вообще идет на запад?

– Он собирается расположиться в Гормогоне на случай, если в Денхольце потребуется подкрепление. – Сенатор небрежно отмахнулся. – Там не то язычники восстали, не то еще что-то случилось – кто знает? В наши дни этих восстаний так много. Важно лишь то, что его войска можно выделить вам. Я отправил им вслед всадника на самой скорой лошади – жаль, у меня нет способностей Правосудия Августы, иначе я бы отправил птичку. Как бы там ни было, я уверен, что мой слуга к ним поспеет – если уже не поспел. С попутным ветром и каплей удачи Хангмар доберется до Долины за день или два.

– Если они не подойдут к городу за два дня, то мне будет все равно, близко они или в Гвородской степи, – сказал Вонвальт.

– Вы же знаете, как говорят: на безрыбье… Я хотел и сам заявиться в Долину, подраться с вашими бунтарями, но вы, честно говоря, не очень-то стараетесь привлечь меня на свою сторону.

Вонвальт вздохнул и сделал большой глоток вина.

– Простите, Тимотеус. Я веду себя… чрезвычайно неблагодарно. Мне нет оправдания.

Сенатор, похоже, без труда принял его извинения.

– Как же хорошо, что вы – мой старый друг, иначе я мог бы и обидеться на ваш дурной тон, – иронично сказал он. – Как бы там ни было, надеюсь, этого хватит, чтобы что-то изменить. Возможно, Вестенхольц испугается и повернет назад.

– Не знаю, – с сомнением сказал Вонвальт. – Он действует так, словно совершенно уверен в прочности своего положения.

– В Сове у него множество союзников; уж в этом можете не сомневаться. Вы хотя бы знаете, что он затевает?

– Я предполагаю, что мои действия в Долине Гейл лишили его части денег, которые он и Клавер получали с помощью своих махинаций. Я, конечно же, не намеревался этого делать, но доволен, что так вышло.

– И что это за махинации?

– Из городской казны незаконно изымались деньги, которые затем передавались злоумышленникам в монастыре и через них в конце концов попадали в руки храмовников. Дело такое же запутанное и сложное, как и все, что происходит в Сове. Будь у меня побольше времени, я бы рассказал вам подробности.

Янсен отмахнулся от него.

– В таком случае я рад, что у вас нет времени.

Вонвальт вопреки самому себе рассмеялся.

– А что же вы? Как так вышло, что вы оказались столь далеко от Совы? Неужели Император пожаловал вам губернаторство где-нибудь на севере Хаунерсхайма?

– Ах, если бы, – сказал Янсен. – Нынче стало опасно быть сованским сенатором. Я направляюсь в Хассе на обыкновенный дипломатический прием. Должен признать, возможность обагрить мой меч кровью в Долине кажется мне куда более привлекательной. Вестенхольц всегда был тем еще ублюдком.

Вонвальт улыбнулся.

– Благодарю вас за помощь, Тимотеус. Но, пожалуйста, не стоит из-за меня подвергать себя опасности. Я не перенесу, если с вашей сенаторской особой что-то случится.

– Довольно наставлений, матушка, – ворчливо пожурил его Янсен. Я впервые увидела, как его хладнокровие поколебалось. – Я буду делать то, что пожелаю, во славу Двуглавого Волка.

Вонвальт помрачнел.

– Я не знаю, что произойдет в ближайшие день или два, но в одном уверен: ничего славного нас не ждет.

Мы попрощались с сенатором и его свитой и расстались с ними ближе к вечеру. К тому времени, когда мы наконец добрались до Долины, уже стемнело, и я сильно устала от целого дня скорой езды.

– Мэр Саутер вас разыскивает, – окликнул нас сэр Радомир, когда мы въехали в Вельделинские ворота. Он стоял на торхаусе – весь день шериф готовился к обороне города. В свете пляшущих огней жаровен он выглядел мрачным и уставшим.

Вонвальт вздохнул. Я заметила, что он избегал лорда Саутера. Мэр, по понятным причинам, очень переживал за судьбу своего города, но от этого его постоянные расспросы раздражали не меньше.

– Хелена, Дубайн, – обратился к нам Вонвальт, – отправляйтесь к дому мэра. Расскажите ему все, что он захочет узнать. Насколько могу судить, нет необходимости утаивать от него что-либо из того, что мы обсуждали сегодня.

– Как скажете, – угрюмо сказал Брессинджер.

– А вы куда? – спросила я Вонвальта, когда мы проехали мимо него.

– Я собираюсь найти Правосудие Августу и выяснить, не узнала ли она за сегодня что-нибудь новое, – несколько сдержанно сказал он.

– Не утруждайте себя, – крикнул сверху сэр Радомир. – Она выехала из города на разведку.

Губы Вонвальта сжались в тонкую линию.

– Ладно. Тогда я буду в моих покоях в здании суда.

– Вы ведь не собираетесь завтра продолжать процесс? – недоверчиво спросила я.

– Конечно, собираюсь. Я не позволю Вестенхольцу перечеркнуть все, чего мы так упорно добивались. Именно потому, что он близко, мы и должны продолжить. Закон есть закон; день, когда мы забудем о нем ради кровопролития, станет днем, когда мы забудем самих себя.

С этими словами он направился к зданию суда, предоставив нас той долгой, бессонной ночью самим себе.