XXIV
Львы и братья

Отчаянные мольбы о помощи были отправлены, но следующий день прошел, а мы так и не получили вестей от наших предполагаемых союзников. Вонвальт, Брессинджер и сэр Радомир обходили стены и планировали оборону города. Им помогали горстка сержантов стражи и те члены городского совета, что обладали хоть какими-то военными познаниями. Я же тем временем безвылазно сидела в хранилище здания суда, где в напряженной тишине притворялась, что усердно работаю. К концу дня горе от утраты Матаса, страх перед надвигающейся армией и неуверенность в будущем Империи окончательно истощили мои моральные силы. Едва прикоснувшись к еде и обменявшись с другими лишь парой слов, я отправилась на боковую.

Спалось мне той ночью плохо. Казалось, я только уснула, когда меня, едва соображающую и неспособную продрать глаза, разбудил Вонвальт. Выглядел он так, словно совсем не спал, хотя я и не знала почему – не то от того, что провел часть ночи с Августой, не то потому, что ходил на одну срочную встречу за другой.

С тяжелым предчувствием мы облачились в наши официальные судейские мантии. Нам приготовили очередной сытный завтрак, но мы оба выпили лишь по легкому пиву. К городу приближалась армия Вестенхольца, и это бросало на нас свою тень: мы стали напряженными, раздражительными и все время отвлекались от поставленной задачи. Лорд Саутер, взволнованный и потный, ненадолго появился, пожелал нам удачи и поспешил в здание стражи, где сэр Радомир раздавал приказы своим немногочисленным подчиненным. Несомненно, мэр жалел, что мы вообще появились в его городе.

Мы направились к зданию суда. От рассвета прошел лишь час, но перед готическим строением уже толпились люди – и это несмотря на слухи о приближающемся войске. Казалось, что мы попали на площадь в ярмарочный день: люди всех слоев общества заполняли улицы и пытались заполучить место в публичной галерее. Августы нигде не было.

– А где Правосудие Августа? – спросила я таким невинным тоном, какой только смогла изобразить.

– Она на городской стене, следит за Восточной Маркой, – ответил Вонвальт.

– С помощью птиц?

– Наверное, – буркнул он, и на этом разговор завершился.

Мы пробрались через толпу и подошли к главному входу. За порогом было так тихо, будто мы очутились в совершенно ином городе. В здании прекратилась всякая работа, за исключением самой основной. Из-за этого сбоя в работе суда многие судьи сдвинули свои слушания на вечер или вовсе их отложили.

Наше дело должен был слушать судья Дитмар, и он занял для нас самый большой зал, находившийся в задней части здания. Зал представлял собой большое прямоугольное помещение с подиумом, на котором стояла деревянная скамья. Над ней висел искусно вырезанный и раскрашенный сованский герб – Аутун, стоящий на задних лапах. Увидев его, я сразу вспомнила о леди Фрост.

Рядом со скамьей судьи находилось сиденье для свидетеля, а перед ней стояли два стола, предназначавшиеся законным представителям – со стороны обвинения и со стороны защиты. Защитники пока не явились; они наверняка зашли в городскую тюрьму и получали от заключенных последние инструкции.

Единственной примечательной особенностью зала был ряд сидений, выделенных избранным заседателям, или присяжным, как их называли на современный сованский манер. Я не знала, сколькие вытянули жребий присутствовать на суде, но, учитывая тяжесть обвинений, их должно было собраться много – человек пятнадцать или двадцать. Для того чтобы признать обвиняемых виновными, требовалось простое большинство голосов.

– Хелена, – сказал Вонвальт. В своих парадных одеждах он выглядел властно. – Внимательно записывай все, что будет сказано. Возможно, мне очень скоро понадобятся эти записи.

– Конечно, – сказала я.

– Хорошо. Будь добра, сядь вон там, в конце, – сказал он, указывая на самое дальнее место на скамье обвинения. Я проследила за направлением его пальца. Казалось бы, я должна была прийти в восторг от того, что меня усадили туда. Скамья обвинения. Мне впервые была оказана подобная честь. В других обстоятельствах я бы, наверное, приняла подобное повышение с радостью или с притворным равнодушием задрала бы нос. Однако в тот раз я не испытала ничего, кроме страха.

По-видимому, выражение моего лица выдало меня, поскольку Вонвальт сказал:

– Хелена, не беспокойся о приближающемся войске, это не твоя забота. Пока что выкинь его из головы. Просто сосредоточься на том, чтобы все записать и дать показания. Поняла?

Я кивнула.

– Да, – сказала я, хотя его слова никак на меня не подействовали. Я не могла перестать думать о Вестенхольце и его солдатах.

Теперь мне оставалось лишь ждать. Чуть позже к нам присоединились сэр Радомир и Брессинджер. Пока они и Вонвальт негромко переговаривались между собой, здание суда распахнуло двери для публики, и внутрь хлынул поток людей, желавших занять лучшие места. Я старалась не оборачиваться и не смотреть, но все же слышала вокруг себя воодушевленные разговоры, ахи и перешептывания и замечала, как некоторые исподтишка или открыто кивают и тычут пальцами в сторону Вонвальта.

Через некоторое время вышел судья Дитмар. Он был худощавым, морщинистым и седовласым, с лицом, словно вылепленным из талого воска. Все встали, и разговоры заметно стихли с его появлением, но не прекратились полностью. Он жестом велел всем садиться, занял место на судейской скамье и начал перебирать какие-то бумаги. Мы же тем временем стали ждать, когда появятся обвиняемые.

Долго ждать не пришлось. Комендант несколько раз потребовал тишины, прежде чем смог добиться ее. Бауэр, Вогт и Фишер, облаченные в свои лучшие одежды, вошли в зал вслед за адвокатами защиты, Гарбом и Байерсом. Их сопровождал городской стражник. Гарб, тучный и краснолицый, был в небольших дорогих очках с полуободковой оправой, говоривших о том, насколько востребованными были его услуги среди торговцев и какой доход они приносили. Байерс тоже был полон, но не настолько – его скорее можно было назвать упитанным, нежели тучным. Еще он был лыс и заметно горбился, отчего становился похож на стервятника. Я подумала, что у него, наверное, больная спина.

Последними появились те, кого пригласили в присяжные. Они вошли без особого шума и заняли отведенные им места. Всего их было шестнадцать; это означало, что Вонвальту нужно было убедить девятерых из них – или восьмерых, но тогда решающий голос остался бы за судьей. Их лица уже давно стерлись из моей памяти, но они представляли собой самых обыкновенных людей хорошего достатка – тем, чей доход был ниже установленного, не позволялось заседать в присяжных.

Согласно сованским порядкам, обвинитель, будучи представителем Короны, обладал правом первенства и начинал заседание. Поэтому судья Дитмар первым делом обратился к Вонвальту.

– Сэр Конрад, – с заметным хаунерским акцентом сказал он. – Мы рады приветствовать вас на нашем заседании. Для Долины редкая честь, чтобы дело представлял Правосудие.

– Благодарю вас, судья. Я знаю, что Долина так же, как и я, жаждет свершения правосудия Императора, – сказал Вонвальт, напомнив всем о единственном человеке, имевшим над ним власть, – об Императоре Кжосиче IV.

Дитмар, терпеливо улыбнувшись, кивнул.

– Подсудимые сообщили мне, что желают опротестовать обвинение и заявляют о своей невиновности. Посему, согласно законам общего права, они должны предстать перед судом, состоящим из граждан Совы. Учитывая все сказанное, вы можете начинать свою вводную речь, Правосудие.

Затем судья произнес на высоком саксанском традиционную фразу, с которой начиналось каждое судебное заседание. Переводилась она так: «Будьте львами в зале суда и братьями вне него». Фраза призывала законных представителей вести себя профессионально и учтиво по отношению друг к другу.

Вонвальт нарочно выдержал паузу, а затем повернулся к присяжным. Я вообразила, будто слышу, как весь зал глубоко вдохнул и затаил дыхание.

– Леди и джентльмены, я – сэр Конрад Вонвальт, Правосудие Императора, член Ордена магистратов Империи. По велению Короны я наделен властью расследовать преступления, совершенные в пределах границ Империи, используя при этом любые средства, имеющиеся в моем распоряжении. – Он указал на скамью подсудимых. – Сегодня я стою перед вами по милости этих троих господ: лорда Леберехта Бауэра, обенпатре Ральфа Фишера и мистера Зорана Вогта. Эти трое, леди и джентльмены, совершили длинный перечень гнуснейших преступлений, за которые они заслуживают высочайшего наказания – смерти.

По залу суда прошелся возбужденный ропот. Представители защиты, Гарб и Байерс, наигранно покачали головами. Обвиняемые сидели, погруженные в угрюмое, тревожное молчание. Я гадала, что они чувствуют, зная, что через несколько часов наверняка будут болтаться на виселице.

– История, которую я вам сейчас расскажу, леди и джентльмены, не какая-нибудь выдумка и не домысел стражей порядка. Это факт, непреложная истина, вытянутая из уст обвиняемых, как теленок из лона матери. На столе передо мной лежат три признания, подписанные при свидетелях, и вместе они подробно описывают ту обширную преступную империю, которой управляли подсудимые. Не важно, что они скажут вам сегодня, какими изобретательными сказками и небылицами попытаются умалить свою причастность. Действительность же такова, что все они лично сознались в этих преступлениях, и, во имя Императора Лотара Кжосича IV, они должны умереть за содеянное.

По моей коже побежали мурашки. Я ощущала, как от Вонвальта исходит сила убеждения, подобная той сверхъестественной энергии, которую излучала Правосудие Августа. Присяжные выглядели так, словно в них ударила молния.

– Наша история, дамы и господа, начинается два с половиной года назад, когда мистер Вогт совершил поездку в банк. В финансовых отчетах мистера Вогта говорится, что он якобы отправился в гуличский «Доверительный торговый фонд Кёнига и Келлера», который специализируется на денежных операциях в грузоперевозках. Однако на деле он отправился в монастырь, чтобы встретиться с обенпатре Фишером. Благодаря щедрым пожертвованиям из городской казны обенпатре скопил довольно внушительное состояние и теперь искал, куда бы его, скажем так, проинвестировать.

Мистер Вогт сказал обенпатре Фишеру, что ему необходим крупный заем, чтобы покрыть стоимость сотни тонн фуражного зерна. Мистер Вогт знал, что Легионы вдоль реки Кова снабжались плохо и что интенданты Аутуна платили за животный корм больше обычного. Мистер Вогт предложил закупить дешевое зерно и продать его с существенной наценкой. С такой прибылью он мог вернуть обенпатре Фишеру долг с процентами и все равно набить свои карманы крупной суммой денег. На деле же зерно было столь дешевым, что не годилось на корм, но это было не важно. Вогта и Фишера волновало лишь то, как бы увеличить собственную прибыль. Обенпатре с готовностью согласился на такой план.

Тогда мистер Вогт поступил так, как поступил бы всякий предусмотрительный мошенник: он обзавелся гарантией на свой груз. Здесь на сцене появляется лорд Бауэр – хорошо известный и успешный предприниматель, работающий в еще только зарождающейся, но уже прибыльной сфере торговых гарантий. Я потрачу несколько минут на то, чтобы объяснить, что это значит.

Давайте на минуту представим, что у меня есть груз… скажем, сотня тонн фуражного зерна. – Послышались разрозненные смешки. В этом и заключалась суть современного сованского суда: он представлял собой театральное представление, драматичную и напыщенную игру законных представителей, лицедейство. Вонвальт разыгрывал свою роль с сокрушительным результатом: он иронизировал, тут и там вставляя шутки, переманивал толпу на свою сторону, а затем внезапно расправлялся со свидетелем, словно точным взмахом меча. – Я хочу перевезти мое зерно отсюда, с пристани Долины Гейл, до самой Ковы. Путешествие предстоит долгое, и совершить его можно множеством различных путей, каждый из которых таит свои опасности. Я могу столкнуться с грозодскими пиратами, или с северными налетчиками, или с флотом Конфедерации Ковы. Если я пойду морем, то путешествие пройдет быстро, но я рискую попасть в шторм. Если я пойду по реке, то буду двигаться медленнее – возможно, даже слишком медленно, и не успею доставить груз к сроку.

Человек азартный мог бы просто поднять паруса и молить Нему об удаче. Но к счастью – или к несчастью, – я человек не азартный. Нет, я поступлю так же, как и всякий разумный торговец, и попытаюсь получить гарантию на мой груз. Чтобы это сделать, мне нужно поговорить с гарантом, например с лордом Бауэром. Надежный и хорошо известный делец вроде него наметанным взглядом оценит мой корабль, команду, груз, запланированный маршрут и дюжину других факторов, после чего предложит загарантировать мой груз. Другими словами, леди и джентльмены, я плачу лорду Бауэру некую сумму денег, тщательно рассчитанную исходя из предполагаемых рисков моего путешествия, и в случае утраты груза сам лорд Бауэр, будучи гарантом, возместит мне заранее оговоренную стоимость. Простой и эффективный обмен, при котором почти все остаются в выигрыше, верно?

Но в нашем случае это оказывается не так, поскольку лорд Бауэр – изворотливый, лицемерный жулик! – На каждом из трех последних слов Вонвальт хлопнул ладонью по столу, заставив всех в зале суда вздрогнуть. Один из представителей защиты собрался было встать, но Вонвальт одним небрежным взмахом руки велел ему оставаться на месте. Его власть и влияние были настолько сильны, что представитель защиты послушался его, даже не задумавшись.

– Конечно же, лорд Бауэр не знал, что зерно испорчено, однако он по своему обыкновению подкупил члена команды, чтобы тот шпионил для него. И не зря – при помощи цепи скорых гонцов шпион сообщил лорду Бауэру, что мистер Вогт скрыл плесневелое зерно под хорошим. Лорд Бауэр сообразил, что рискует оказаться в положении, где ему придется выплатить гарантированную сумму – которая, учитывая цены, задранные имперскими интендантами, порядком ударила бы по его карману. Тогда он подстроил так, чтобы Имперская таможня под ложным предлогом задержала груз на границе княжества Кжосич, заявив, что мистер Вогт якобы запросил неверное разрешение на ввоз.

Поступив подобным образом, лорд Бауэр помешал сразу нескольким планам мистера Вогта и обенпатре Фишера. Во-первых, он не позволил зерну достичь Ковы, чем не только лишил заговорщиков прибыли, но и заставил их потерпеть первичные издержки, ведь зерно испортилось окончательно и продать его кому-либо стало невозможно. Во-вторых, он не позволил мистеру Вогту вернуть стоимость зерна по условиям гарантии. Лорд Бауэр, сам гнилой, как то зерно, смог сделать это, заявив, что мистер Вогт первым нарушил обязательства, не получив необходимую декларацию, после чего их договор считается недействительным. Итак, мошенники сами оказались обмануты!

– Абсурд, – пробормотал Вогт.

– Абсурд! – взревел Вонвальт, снова заставив зал вздрогнуть. – Мистер Вогт называет это абсурдом, но вам нет нужды верить мне на слово; мы можем взглянуть на жалобу, которую мистер Вогт подал городской страже прямо здесь, в Долине Гейл!

На этом месте Вонвальт достал журнал заявлений из здания стражи, который я просматривала несколько недель назад. Он ткнул пальцем в нужное место и начал читать.

«Пятнадцатого дня месяца Голрич мистер Зоран Вогт явился в здание стражи, дабы подать жалобу на лорда Бауэра… груз, задержанный таможней княжества Кжосич… неверное разрешение на ввоз, полученное в Имперской таможне… мистер Вогт твердо уверен, что получил необходимое разрешение… задержка вызвала аннулирование контракта, отчего мистер Вогт остался должен гуличскому банку… Мистер Вогт убежден, что лорд Бауэр подстроил эти события, дабы не выплачивать гарантированную им крупную сумму денег».

Вонвальт с хлопком закрыл журнал и вернул его на свою скамью. Сэр Радомир отодвинул журнал в сторону. По залу прошел изумленный ропот.

– Два дня спустя заявление было отозвано. Мистер Вогт, будучи уверенным – твердо уверенным – в своей правоте, полностью отозвал его. Что же заставило его столь кардинально и столь быстро изменить свое мнение по столь важному делу?

Кажется странным, не так ли, леди и джентльмены, что человек, так глубоко замешанный в делах преступного синдиката, отправился отстаивать свои права к городскому шерифу. Однако эти двое, Вогт и Фишер, оказались настолько глупы и самонадеянны, что поверили, будто их преступную деятельность невозможно раскрыть. Они решили, что могут обратиться к имперским представителям закона, а затем безнаказанно продолжить свои махинации.

Я заметила, как подсудимые разозлились, услышав это. Один из представителей защиты успокоил их едва заметным жестом.

– Конечно же, эти двое быстро поняли, что лорд Бауэр – такой же мошенник, как и они, причем довольно талантливый. Поэтому, чтобы сполна компенсировать потери, они предпочли не действовать через сованскую систему правосудия, а завербовать лорда Бауэра и вести дела вместе с ним. Но как же этого добиться? Добровольно лорд Бауэр ни за что бы к ним не присоединился. У него самого имелась своя очень прибыльная афера. Но он был семейным человеком. А у семейных людей есть слабость, которой другие, жадные до наживы люди всегда готовы воспользоваться.

Вонвальт замолчал, мастерски разыгрывая отеческое разочарование.

– Некоторые из вас, возможно, слышали о смерти сына лорда Бауэра; быть может, вы даже помните, как все произошло. Жизнь мальчика унесла оспа, так всем сказали. Однако теперь, эксгумировав тело и допросив этих людей, мы выяснили, что на самом деле юноша был убит.

Послышались потрясенные ахи, а затем зал загудел от разговоров. Бауэр выглядел жалко, от его стати не осталось ни следа. Остальные двое остались равнодушны. Я ощутила сильнейший прилив гнева и лишь с большим трудом взяла себя в руки. Брессинджер тоже заметно разозлился.

– Потише, пожалуйста, – сказал судья Дитмар, а затем рявкнул: – Тишина!

Шум угас, как огонек свечи, зажатый между пальцами.

– Мальчик был убит ударом по голове, который ему нанес головорез, нанятый Фишером. Это должно было послужить одновременно местью и предупреждением лорду Бауэру, – продолжал Вонвальт. – И значение этого предупреждения было ясным: «Лорд Бауэр, вы обманули очень опасных людей». – Вонвальт помедлил и наигранно вздохнул. – Как будто этого было недостаточно, они также похитили Санджу Бауэр и удерживали ее в подземельях монастыря в качестве залога для будущих сделок.

Зал снова взорвался, и судье Дитмару несколько раз пришлось призывать всех к порядку. Вонвальт был рад позволить праведному гневу публики излиться. Ненависть, которая разгоралась в массах, лишь помогала ему.

– Санджа Бауэр жива, но сегодня ее нет среди нас, – мягко сказал он. – После двух лет, проведенных в неволе в монастыре, она слишком утомлена и до смерти напугана. Но не тревожьтесь из-за ее отсутствия, оно ничуть не поможет стороне защиты. У меня имеются не только подписанные ими показания, в которых они признаются, что похитили девушку, но также рядом со мной сидят трое свидетелей Короны, готовые подтвердить, что они видели. Мой секретарь, притворившись беглянкой, проникла в монастырь и нашла Санджу Бауэр в вонючей темнице, наполовину обезумевшую от страха. Она расскажет вам, что ей поведала мисс Бауэр. Вы услышите, как девушку похитили и как оставили гнить в темнице, где ее лишь изредка навещал отец. Санджа тоже стала своего рода гарантией того, что лорд Бауэр будет послушен и поделится со своими новыми подельниками плодами его мошеннических сделок – не говоря уже о плодах других преступных схем, которые они изобрели уже позднее.

Лорд Бауэр был наградой, ради которой стоило пойти на столь дерзкие меры, леди и джентльмены. Он не только знал, как использовать грузоперевозки в собственных целях, но также играл роль городского казначея. Мы конфисковали у казначейства целый кладезь учетных книг, в которых отмечены регулярные и незаконные выплаты денег из средств Империи монастырю. Также вы увидите показания самого мэра и членов городского совета, данные под присягой. Они сообщат, что выплаты эти были сделаны без согласования с ними. Практически никто не следил за тем, как лорд Бауэр вел эти учетные книги, и лишь теперь мы узнали, что он на протяжении многих лет успешно скрывал поток украденных у Империи денег, в чем ему умело и добровольно помогал помощник казначея Фенланд Грейвс.

Вонвальт снова сделал паузу. Я поняла, что следующая часть выступления будет непростой.

– Леди и джентльмены, я сам лично говорил с мистером Грейвсом вскоре после его смерти. – Все в зале оцепенели от страха. Люди начали тревожно переглядываться, кто с ужасом, а кто с отвращением. Я заметила, что представители защиты делают пометки. Я сама все еще сомневалась, что нам стоило использовать эти сведения и не мудрее ли было просто положиться на признания подсудимых. – Я и мои слуги пытались его арестовать. К несчастью, он не пожелал сдаться и был ранен мечом в грудь, после чего скончался. Вероятно, вы наслышаны о силах, которыми я обладаю, будучи членом Ордена магистратов Империи. Эти силы окружены множеством слухов и баек, а также окутаны покровом таинственности и страха. Леди и джентльмены, вас должно заботить не то, каким образом применялись эти силы, а то, какие сведения удалось получить с их помощью. По природе своей эти сведения могут показаться туманными, но для привычного уха вроде моего слова Грейвса звучат ясно и четко.

На допросе Грейвс предупредил нас о том, что монастырь – это «темное место для темных дел». Он назвал Санджу Бауэр «гостьей опасного человека», а на вопрос, как зовут этого человека, окрестил его «охотником на рыб». Что ж, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: он говорил о рыболове или рыбаке. И вот перед нами сидит обенпатре Фишер – опасный человек, чье имя переводится как «рыбак». Именно на него и указывал Грейвс.

Было трудно понять, как все восприняли эту усеченную версию допроса Грейвса. Вонвальт явно выбрал наиболее значимые фразы и не стал упоминать ужасы той ночи, однако, как ни странно, мне показалось, что вне контекста слова Грейвса производят не столь мощное впечатление. Некоторые в зале наверняка подумали, что эти обрывочные фразы были небольшой, хотя и стоящей, находкой, выуженной из в целом дерьмовой ситуации, но большинство зрителей, похоже, остались напуганы. Как бы там ни было, Вонвальт продолжал:

– Однако Фишер, Вогт и Бауэр, хотя они и были повязаны судьбой, с трудом уживались со своими компаньонами. Фишер был зол на Вогта за то, что тот чуть не стоил ему значительной суммы денег в их первой же попытке незаконно присвоить себе имперские средства. Кроме того, как я уже упоминал, Санджа Бауэр оставалась заточена в монастыре, чтобы Вогт и Фишер могли и дальше держать в узде лорда Бауэра. Леди и джентльмены, я много лет слежу за соблюдением сованских законов в провинциях, расследую и веду суды по различным преступлениям, и я неоднократно сталкивался с подобным. Я видел, как людям, которые недолюбливают или даже ненавидят друг друга, не остается ничего иного, кроме как продолжать вести совместные дела, потому что их связывают обстоятельства, которые они сами же сотворили. То же можно сказать и об этих троих. Они не друзья. Но это не значит, что они не могут быть подельниками. Помните об этом, когда будете слушать их оправдания. – Вонвальт повысил голос. – Ибо друзья не убивают жен друг друга, как это делают подельники в преступлениях. Леди Наталия Бауэр – любимая многими, прекрасная, добрая женщина. В последний раз ее видели живой на Портняжной улице, где она хотела купить грозодский бархат. Зеленый, чтобы сшить платье по последней моде. – Я понимала, зачем Вонвальт это говорит. Он добавлял маленькие детали, напоминал присяжным, что Наталия Бауэр была живым человеком, а не холодным трупом, который цинично обсуждают в зале суда. – Многие из вас видели ее издалека. Некоторые знали ее в светском обществе. Мне не довелось познакомиться с ней… но довелось с большой горечью обследовать ее тело. Тем не менее, как я понял, она была благонравной и многими любимой.

Это было не совсем так. Судя по тому, что я слышала, леди Бауэр стала мрачной и замкнутой с тех самых пор, как ее сына убили, а дочь похитили. Жизнь в постоянном страхе перед мужем и горе от утраты детей сокрушили дух леди Бауэр и сделали ее молчаливой и безропотной.

– Она была убита, леди и джентльмены, по приказу обенпатре Фишера и Зорана Вогта. – Произнося эти слова, Вонвальт указал на них. Фишер съежился, словно Вонвальт нацелил на него заряженный арбалет. Вогт остался невозмутим. – Почему? Потому что на протяжении двух лет дочь Бауэров была узницей этих людей. Два года. Два года лорд Бауэр жил в напряжении и испытывал груз ответственности за свой пустой дом, за убитого сына, за похищенную дочь – и он попытался это исправить. Он начал строить планы, чтобы вызволить Санджу из монастыря и в то же время разбить оковы, связывавшие его с Фишером и Вогтом.

Однако он совершил глупость, позабыв, как страшен гнев его подельников. За два года он начал ошибочно понимать природу их отношений. Он забыл старую поговорку о том, что среди воров нет чести. Было не важно, как хорошо он потрудился на их благо и сколько денег им принес. Они были готовы пойти почти на все, лишь бы он остался у них на поводке. Все-таки лорду Бауэру было достаточно шепнуть лишь слово в нужное ухо, чтобы полностью их уничтожить. За два года с момента похищения Санджи Бауэр эти трое вместе построили огромную преступную империю. В тайных учетных книгах Фишера говорится об обширных земельных владениях и множестве ценностей, полученных незаконным путем и охраняемых сетью наемных преступников. Алчному, бесчестному человеку невозможно от всего этого отказаться.

Вонвальт помедлил. Его вступительная речь подходила к концу. Когда он заговорил, его голос был полон горечи.

– Леди Бауэр была убита Зораном Вогтом и Ральфом Фишером, леди и джентльмены, по их указанию. Ей был нанесен жестокий удар тяжелым предметом, и нанес его тот же человек, который за два года до этого убил ее сына. Задумайтесь на минутку: благородную женщину, возвращавшуюся после похода по торговым лавкам, похитили с улицы, после чего разбили ей голову дубинкой. Мы можем лишь надеяться, что она погибла от удара мгновенно, а не захлебнулась ледяными водами Гейл, откуда вытащили ее тело.

Вонвальт замолчал и оправил свои одежды, давая присяжным осознать весь ужас убийства леди Бауэр.

– Лорд Бауэр, потеряв рассудок от ярости, отправился к шерифу Радомиру и обвинил мистера Вогта в убийстве своей жены. Впервые за долгое время лорд Бауэр говорил правду. Однако, успокоившись, он забрал заявление. Ведь разве у него был иной выбор? Его дочь, последний оставшийся у него родной человек, все еще была заложницей в монастыре. Разрушь он все, несомненно, она тоже была бы убита… или ее ждала бы участь похуже. Кроме того, Бауэр и сам наряду с Фишером и Вогтом нес на себе часть ответственности за гибель своей жены. Впутав в это дело стражей закона Империи, он гарантированно подписал бы смертный приговор не только им, но и себе – а лорд Бауэр труслив, леди и джентльмены, думаю, этот факт налицо.

Кажется странным говорить подобное, но сейчас нам совершенно не важен человек, нанесший леди Бауэр тот удар. Обыкновенный бандит, притворявшийся монахом, он был убит всего несколько дней назад людьми сэра Радомира, штурмовавшими монастырь. Нет, нас заботят трое, что сейчас находятся здесь; будучи повязаны своим общим предприятием, они все равно что сами держали дубинку в своих руках. Пусть в сговоре, в котором они обвиняются, все они играли разные роли, однако без участия каждого из них конечное преступление не свершилось бы. Поэтому они все в равной степени виновны, и вы не должны сомневаться, вынося им приговор за бессмысленную и жестокую гибель этой несчастной женщины.

Вонвальт завершил свою речь, и повисла потрясенная тишина. Я не знала, доводилось ли кому-либо из присутствующих прежде видеть столь мощное выступление. Трудно передать силу его речи одними словами; я восстановила ее по своим записям и по памяти, однако, слушая ее тогда… Казалось, будто слова Вонвальта оживали, и каждое становилось духом, наполнявшим воздух магией.

Наконец судья Дитмар очнулся.

– Благодарю вас, Правосудие, – сказал он. Вонвальт говорил долго, и судью его повесть захватила не меньше, чем всех остальных в зале.

Дитмар повернулся к скамье, где сидели представители защиты.

– Сэры, суд готов услышать опровержение от имени ваших свидетелей.

Говорить вышел Гарб, самый толстый из двух представителей защиты. Он громко, глубоко откашлялся и стиснул в пухлых руках края своих одежд.

– Леди и джентльмены, судья, я не стану отнимать у присутствующих столько же времени, сколько занял наш друг Правосудие, – сказал он. Его голос был от природы громким, гулким и без труда разносился по всему залу, как раскат грома. Перед этим Вонвальт говорил с деланым саксанским акцентом, присущим имперской знати, – хотя, когда его речь становилась эмоциональной, в ней порой проскальзывали восточно-йегландские интонации. Но в басу Гарба, в отличие от баритона Вонвальта, отчетливо слышался хаунерский говор. Мне не хотелось этого признавать, но голос адвоката звучал солидно и естественно.

– Сэр Конрад много говорил о так называемых признаниях этих людей, – сказал Гарб. – Вы, конечно же, сами составите мнение о доказательствах, когда услышите их, – продолжал он, – однако, прежде чем мы выслушаем различных свидетелей, я бы также хотел сделать несколько вводных замечаний.

Во-первых, я бы хотел сказать следующее. Правосудие сэр Конрад Вонвальт – член Ордена магистратов Империи. Это старая и могущественная организация, центр которой находится в Сове. Их методы основываются на магии, а их способности, честно говоря, пугают. Обратите внимание на доказательства, представленные сэром Конрадом: слова мертвеца, убитого слугой самого Правосудия. Сведения, силой вырванные из уст трупа, чья душа сопротивлялась, желая упокоиться в загробном мире.

Леди и джентльмены, не знаю, как считаете вы, но эти силы, эти пророческие слова, изреченные мертвецом… они пугают меня и приводят в замешательство. Кроме того, их смысл можно толковать совершенно по-разному. То, что монастырь назвали «темным местом», вполне могло означать, что там просто дурное освещение, а не то, что это – обитель зла! – На этих словах в зале разразился хохот. Вонвальт ожидал подобные нападки на показания Грейвса, поэтому сарказм Гарба его особенно не тревожил. Меня же больше расстраивало то, что мы все столько натерпелись в ту ночь, но получили так мало отдачи на суде.

– Так же обстоят дела и с этими признаниями, – продолжил Гарб. – С этими листочками, которыми сэр Конрад машет перед вами. Они были получены с помощью силы, известной как «Голос Императора». Возможно, вы не знакомы с этой способностью, однако я изучил, что о ней известно. Эта сила, господа присяжные, заставляет человека говорить. Сэру Конраду достаточно направить свои мистические способности на человека, и тот скажет… ну, все, что захочет Правосудие, не так ли?

Вонвальт не вскочил на ноги, как это вульгарно делают возмущенные люди, а вместо этого медленно поднялся с видом оскорбленного достоинства.

– Судья, – сказал он, глядя при этом на Гарба. Его слова рубили как меч, выкованный изо льда. – Я уверен, что наш друг вовсе не желал нанести Короне столь непростительное оскорбление, какое подразумевает его последнее замечание. Как бы там ни было, я прошу, чтобы он его отозвал. Если он действительно навел справки, как и заявил, то ему должно быть хорошо известно, что Голос Императора заставляет человека говорить лишь правду, так, как говорящий сам ее видит. Я не могу заставить других говорить «все что хочу», равно как не могу выдавить кровь из камня.

Гарб на миг переменился в лице, и ему пришлось снова подбирать слова, прежде чем он смог выдать:

– Я выразился необдуманно, судья, – сказал он столь же встревоженному председателю. – И потому снимаю свое замечание.

– Вы удовлетворены, Правосудие? – спросил Дитмар.

Вонвальт улыбнулся поджатыми губами.

– Конечно, – сказал он и снова сел. Через несколько секунд гонец в ливрее, осторожно пробиравшийся по краю зала, воспользовался возможностью и склонился к уху Вонвальта. Пока гонец быстро и тихо говорил, Вонвальт хмурился, а затем отстранился.

– Что случилось? – спросил Брессинджер, но Вонвальт не обратил на него внимания и встал, снова прервав Гарба.

– Судья, прошу меня извинить, но возникло неотложное дело, требующее моего незамедлительного внимания. Могу я попросить прервать заседание?

Судья нахмурился.

– Правосудие, с начала слушания не прошло и часа. Сколько времени вам нужно?

– Боюсь, мне понадобится весь оставшийся день.

Я резко подняла глаза на Вонвальта. Позади нас в зале начались перешептывания и негромкие разговоры. Представители защиты зацокали языками и закатили глаза, как кретины. Лица троих подсудимых ничего не выражали. Кто знал, что они чувствовали? Считали ли они тот подаренный им день передышкой или же просто оттягиванием неизбежного?

– Это крайне необычно, Правосудие, – сказал Дитмар, но лишь для виду. Он никак не мог отказать Вонвальту – точнее, не посмел бы отказать ему. Несмотря на то что суды должны были рано или поздно заменить Орден магистратов, немногие судьи в Сованской империи стали бы противиться имперскому Правосудию. Все в том зале, включая представителей защиты, плясали под дудку Вонвальта.

– Поверьте, судья, я бы не просил, не будь на то веской причины, – немного нетерпеливо сказал Вонвальт.

Дитмар вздохнул.

– Что ж, хорошо, Правосудие. – Он повернулся к представителям защиты. – Мы продолжим заседание завтра.

– Что происходит? – спросила я Вонвальта, когда остальные начали покидать зал.

– Не здесь, – сказал Вонвальт. – Идем, нас ждет несколько часов езды верхом.