XXIII
Подготовка к суду

Меня разыскал сэр Радомир. Пару дней я безвылазно сидела в трактире. У меня было предостаточно денег, которые прежде редко приходилось тратить. Так что я могла без труда оставаться там какое-то время. Мне хотелось немного побыть одной, предаться горю, а затем подумать, что же делать с моей жизнью дальше. Я не сомневалась, что Вонвальту известно, где я нахожусь. Я особенно и не таилась, и он наверняка хотел убедиться, что я в безопасности. Порой благодаря его присмотру я ощущала себя спокойнее. А иногда мне казалось, что он душит меня своей опекой. Будь Вонвальт кем-то другим, его внимание могло бы показаться пугающим, но я хорошо его знала и понимала, что оно рождено заботой обо мне, а не желанием контролировать каждый мой шаг.

Вот только иногда мне не хотелось, чтобы он обо мне заботился.

Я ожидала, что с разговором ко мне придет Брессинджер, а не сэр Радомир. Шериф тихонько постучал в мою дверь через два дня после смерти Матаса.

– Сэр… Радомир, – запнувшись, сказала я, когда распахнула дверь. Я сразу же страшно смутилась. Несколько дней я почти не мылась и была одета лишь в ночную рубашку. Мои волосы спутались и походили на птичье гнездо. Мне было бы совершенно начхать, увидь меня в таком виде Брессинджер, но сэр Радомир был нам почти чужим и к тому же являлся офицером на службе города.

– Мисс Седанка, – сказал сэр Радомир, делая вид, что не замечает моего кошмарного вида. – Правосудие Августа…

– Дайте мне минутку, – сказала я, покраснев от стыда.

– Коне… – начал было он, но я уже захлопнула дверь у него перед носом.

Я забегала по комнате, переодеваясь во что-то более подходящее и расчесывая волосы. В комнате было простенькое зеркало, но я посмотрелась в него лишь мельком и больше не выдержала. Поскольку я несколько дней горевала и почти не ела, мое лицо побледнело и осунулось – а еще я два года провела в дороге, так что на моих костях и так почти не было мяса, из которого можно было бы взять запасы сил. Порез, оставшийся на щеке от удара Вогта, выглядел безобразно, а волосы на одном виске отросли лишь до короткого ежика и не скрывали шрам, которым меня одарил подкупленный Грейвсом стражник.

Решив, что выгляжу более-менее подобающе, я снова открыла дверь. Сэр Радомир стоял в коридоре, прислонившись к стене. Он оттолкнулся от нее, загремев доспехами.

– Правосудие Августа желает побеседовать с вами, – сказал он. – Она в здании суда вместе с сэром Конрадом. Мне сказали, что дело чрезвычайно важное и довольно срочное.

Я напряглась. Видеться с Вонвальтом мне не хотелось, но отказать сразу двоим магистратам Империи я не могла.

– Хорошо, – сказала я и вслед за шерифом вышла из трактира.

Мы быстро зашагали по улицам. Утро было солнечным, и легкий ветерок разносил запахи сточных вод и отбросов.

– Вы поссорились с сэром Конрадом, – заметил сэр Радомир.

– Вас это удивляет? – резко спросила я.

Сэр Радомир покачал головой.

– Нет, ничуть. Не забывайте, Матас ведь был из моих парней.

Я действительно забыла об этом, и мне на миг стало стыдно.

– Вы правы, простите.

Сэр Радомир отмахнулся от меня.

– Я не стану делать вид, будто мне сейчас больнее, чем вам. Но, Хелена, что бы вы ни чувствовали, вы не можете винить сэра Конрада в гибели парнишки. Поверьте, я скорблю о его кончине, но он сам принял решение пойти за вами.

Я недовольно хмыкнула. Мне не хотелось выслушивать это.

– Вы должны помириться. Правосудие сам не свой. Я не так давно его знаю, но даже мне это заметно. Он рассеян. Сейчас ему необходимо работать с двойным усердием, но помощников у него стало вдвое меньше. Брессинджер делает, что может, но он – грубый инструмент, не предназначенный для тонкой мыслительной работы. Ему привычнее рубить чужие головы, нежели думать своей собственной. Я выделил сэру Конраду столько людей, сколько смог, но они совсем не отвечают его требованиям. Вы нужны ему, Хелена. Иначе он не может думать о деле. Ему нужно, чтобы вы были рядом, работали вместе с ним. Мне кажется, вы не до конца понимаете, как сильно он на вас полагается.

Я помотала головой.

– Вовсе нет.

– А вот и да! – с жаром сказал сэр Радомир. – И ему не хватает не только вашего труда, но и вашего общества. Вы многое для него значите. Конечно, сэр Конрад никогда не попросит вас вернуться. Он слишком уважает вас и ваше решение и ставит ваше счастье превыше собственного. Но я знаю – он очень боится, что ваши с ним отношения испортились окончательно и непоправимо. И, если позволите, мне кажется, что мир правопорядка многое потеряет, если вы решите его оставить.

Я не хотела слушать сэра Радомира, но я не могла пропустить его слова мимо ушей. И, помимо моей воли, они нашли отклик в моей душе, как и слова Брессинджера до этого.

– Я подумаю об этом, – сказала я.

– О большем я и не прошу, – ответил сэр Радомир. Мы подошли к зданию суда. – Идемте, – сказал он, – они в хранилище.

Вонвальт и Августа забились в темный, плохо освещенный угол огромного подвала здания суда, где хранились все записи. Больше здесь внизу никого не было, лишь полки, заставленные свитками и кодексами, и скамьи для служителей закона, разыскивающих нужные им прецеденты.

– Хелена, – сказала Августа, когда сэр Радомир оставил меня с ними. – Мне рассказали о твоих приключениях и о твоей утрате. Твоя храбрость и приверженность делу правосудия заслуживают высочайшей похвалы.

– Благодарю вас, – сказала я, не ожидая такого хвалебного натиска.

Августа печально улыбнулась.

– Это жестокая судьба – потерять возлюбленного. Понимаю, что тебе сейчас больно. Но ты можешь найти утешение в том, что его убийц ждет смерть.

– Этим утром мы получили полные признания от всех троих, – мрачно сказал Вонвальт. – От Фишера, Бауэра и Вогта. Потребуется лишь еще немного времени, чтобы составить обвинения. Суд состоится, но это всего лишь формальность.

– Хелена, – серьезным тоном сказала Августа, прервав меня, прежде чем я успела узнать подробности. – Я хочу обсудить сеанс, который вы проводили с Фенландом Грейвсом.

Я содрогнулась. В хранилище будто бы стало темнее.

– Я надеялась забыть об этом, – сказала я.

Августа кивнула.

– Я понимаю, – сказала она, – но… – Она помедлила, подбирая правильные слова. – Твои видения. И сны. Боюсь, они могут оказаться важными.

– Я рассказал Реси о том, что ты видела, – вставил Вонвальт. – О леди Кэрол, душившей двуглавого волчонка. И о вмешательстве Эгракса.

– Ты видела что-нибудь еще? – спросила Августа. Она говорила мягко, но смотрела на меня так напряженно, что мне стало страшно.

– Нет, лишь болото и воронку в небе, – сказала я и описала все настолько подробно, насколько смогла. Когда я закончила, Августа помрачнела. Она откинулась назад и ненадолго задумалась.

– Много лет назад я исследовала записи о загробном мире, хранящиеся в Библиотеке Закона в Сове, – сказала она. – Я читала о Кейне и Великом гвородском Море. Тебе известно, о чем я говорю?

– Я слышала о Кейне, – сказала я, – но не о море.

– Значит, ты не очень-то внимательно слушала мои уроки, – строго сказал Вонвальт. Августа и я не обратили на него внимания.

– В таком случае ты знаешь, что Кейн был Правосудием и одним из самых мудрых и ученых юристов нашего Ордена, – сказала Августа. – Он умер около века назад, но его работы составляют своего рода ядро догм, вокруг которых по сей день строится большинство наших практик. Кроме того, Правосудие Кейн был одним из лучших некромантов Ордена. Легенда гласит, что он мог общаться с умершими так же легко и свободно, как мы сейчас говорим с тобой.

– Я не могу представить ничего более страшного, – сказала я.

Вонвальт и Августа мельком переглянулись.

– Этот процесс не всегда столь неприятен, – сказала она. – Грейвс – редкий случай.

– Великий Мор Гворода – это голод, свирепствовавший в Гвородской степи, – сказал Вонвальт, желая продолжить. – Туча саранчи, столь многочисленная, что она затмевала собой небо, пожрала каждый акр посевов в радиусе пяти сотен миль. Тысячи людей погибли. Мор навсегда изменил саму природу и будущее Гвородской Империи, положив конец династии Гевеннов и позволив Конфедерации Ковы захватить западные города-государства.

– Я не… – начала было я, но Августа прервала меня.

– За год до этого Правосудие Кейн провел сеанс, призвав принцессу Баярму по просьбе ее мужа. Принцесса умерла при родах. Во время сеанса Эгракс – Плут, как его называют верующие в неманских богов, – заговорил с Кейном так же, как он заговорил с сэром Конрадом несколько недель назад. Он позволил Кейну заглянуть в будущее, показал… череду видений, если угодно, каждое со своим символичным значением. Смысл этих видений стал понятен лишь много месяцев спустя, когда начался сам мор, и Кейн провел большую часть оставшейся жизни, строя теории об измерении духов и практике предсказаний.

– Предсказаний? – спросила я.

Августа махнула рукой, словно пыталась выхватить объяснение из воздуха.

– Он рассматривал видения и символы и пытался разобрать их на составные части, чтобы понять, что может ждать нас в дальнейшем. Кейн понял, хотя и слишком поздно, что ему позволили заглянуть в будущее. Смерть принцессы Баярмы каким-то крайне незначительным и невообразимо косвенным образом привела к гибели Гвородской империи. А Кейн, проведя с ней сеанс, пересек мост в загробную жизнь и стал свидетелем грядущих великих событий, которые изменили мир. Он называл свою теорию теорией Связанности, считая, что некроманты способны видеть будущее, потому что оказываются связаны с духом исторически значимой личности.

– И Грейвс был такой личностью? – спросила я.

– Грейвс, Бауэр, Фишер, леди Фрост – кто угодно из них мог оказаться значим для истории, – сказала Августа. – Мы говорим о причинно-следственных цепочках, которые уходят корнями в начало времен, и каждое новое ответвление уводит все будущее в новом направлении.

– Но почему леди Фрост? Ведь между тем, что произошло в Рилле, и преступным заговором в Долине нет никакой связи, – сказал Вонвальт Августе.

– Как минимум одна есть, – сказала я.

Вонвальт пристально посмотрел на меня.

– Что? – спросил он.

– Клавер переписывался с Фишером. Я нашла письма, которые были спрятаны в ящике с нижним бельем. В них ясно говорится, что Фишер передавал Клаверу и его храмовникам деньги, которые Бауэр незаконно отправлял в монастырь. – Я пожала плечами. – В первую же ночь, когда я пришла туда, Фишер сам сказал мне, что Клавер посещал монастырь. И то, что Клавер догнал нас на йегландской границе, вовсе не было случайностью. Он искал вас. И Фишер об этом знал.

– Ну и что с того, что Клавер и Фишер переписывались? Клавер наверняка переписывается с большинством обенпатре в Хаунерсхайме, – сказал Вонвальт.

– Но большинство обенпатре в Хаунерсхайме вряд ли руководят большими преступными синдикатами, которые убивают дворян, – заметила Августа. – Если Фишер близок с Клавером, а Клавер близок с твоими врагами, то очень маловероятно, что они оставят Фишера на произвол судьбы.

– А мне это кажется очень даже вероятным. Впрочем, признаюсь, меня тревожит, что Клавер меня разыскивал, – сказал Вонвальт. – В переписке не говорилось, искал ли он меня лично или просто хотел встретиться с Правосудием?

– Я не знаю, – сказала я. – Там было написано просто «имперский магистрат». Но мне показалось, что он стремился разузнать побольше об Ордене.

– Нема тому свидетель, он только и делал, что расспрашивал нас. А я, как дурак, ему отвечал.

– Ты не мог знать, что его интерес вызван преступными целями, – сказала Августа.

Вонвальт вздохнул.

– Не мог. Впрочем, это не так уж и важно – похоже, что Кейдлек все рассказал ему и без нас. Хотя мне кажется, что мы видим связь там, где ее нет.

– Связь есть, и это – ты, – сказала Августа. – Ты один связываешь Рилл с Долиной Гейл.

– Если для связи нужно лишь мое присутствие, тогда я связываю тысячи поселений по всей Империи.

– Подумай хорошенько, Конрад, – сказала Августа. – С какой стороны ни посмотри, все началось в Рилле, разве нет? Ты прервал драэдический ритуал и отказался сжечь жителей деревни, отчего Клавер разгневался. Все проистекает из этого. Если бы ты не встретил Клавера или сэра Отмара или если бы ты вообще проехал мимо Рилла, случайно ли или умышленно, тогда деревню, возможно, и не сожгли бы. А есть ли здесь какая-то связь с делом леди Бауэр или нет – во многом это несущественно.

– Есть кое-что еще, – сказала я, – хотя мне тошно вспоминать об этом.

– Что же? – с сочувствием спросила Августа.

– Эмилия, – сказала я. – Девушка из монастыря, шпионка обенпатре Фишера. Она произнесла те же самые слова, что и Грейвс. – Я содрогнулась, вспоминая. Казалось, что мой разум сопротивляется мне, пытаясь исторгнуть из себя это воспоминание, отринуть его, как лисица пытается вытащить занозу из своей лапы. – Грейвс сказал… «Монастырь – темное место, а меня ждет черное будущее».

Глаза Вонвальта слегка расширились.

– Я помню, – сказал он. – Я помню, как Грейвс произнес эти слова. И, если задуматься, говорил он тогда женским голосом.

– Эта девушка, – сказала Августа. – Она произнесла те же самые слова или просто похожие?

– Те же самые, – сказала я. Мне хотелось плакать.

Августа откинулась назад.

– Это сходится с тем, о чем я говорила. Ты влез в самый центр какой-то истории, – негромко сказала она Вонвальту.

– Пропади моя вера, – пробормотал он, проводя рукой по лицу.

– Видение, в котором леди Фрост душит двуглавого волчонка – Аутуна, – это явное предупреждение о том, что ее смерть дурно обернется для Империи, – сказала Августа. Затем она снова повернулась ко мне. – Возможно, даже приведет к ее разрушению. Когда вы говорили с Грейвсом, тебе показали будущее – или, по крайней мере, возможное будущее. Согласно теории Кейна, ты и сэр Конрад оказались связаны.

Я прокашлялась.

– Но ведь видения наверняка можно толковать по-разному, – сказала я, пытаясь найти объяснение, которое хотя бы походило на разумное. – Удушение могло означать… даже не знаю, экономическое удушение. Возможно, случится блокада на реке Гейл, или на Кове, или даже в устье у Нефритового моря.

– Да, такая трактовка тоже возможна, – уступила Августа.

– Одно ясно точно, Хелена, – сказал Вонвальт. – Что бы сейчас ни происходило, судя по всему, наши действия здесь, в Долине, могут как-то повлиять на грядущие события.

– Поэтому я и прошу тебя поскорее вернуться в Сову, – сказала Августа. – Ты должен поговорить с магистром Кейдлеком и Императором.

– Я же уже все сказал, разве нет? – ворчливо ответил Вонвальт. – Мы пробудем здесь еще два или три дня, не больше. В этом монастыре много лет орудовал развитый преступный синдикат. Это не пустяк, на который я могу просто закрыть глаза. – Он указал на меня. – От Хелены мы узнали, что Клавер какое-то время провел с обенпатре Фишером, прежде чем отправился обращать других в свою веру, а сам Фишер передавал деньги саварским храмовникам. С этого момента нам стоит перестать гадать, верно или неверно мы поступаем. То, что Фишер связан с Клавером, может означать, что нам категорически нельзя бросать расследование в Долине и мчаться на юг, в столицу. И с той же вероятностью это решение может оказаться единственно верным. Нам остается делать то же, что и всегда: убедиться в том, что верховенство закона будет соблюдено. Все остальное – справедливость, порядок и цивилизованное общество – произрастает из этого абсолютного принципа.

– Просто еще раз прижми Фишера Голосом и выясни все сейчас, – сказала Августа. – Если между ним и Клавером существует более глубокая связь, ты сможешь сегодня же все выяснить.

– Если я еще раз применю Голос на ком-то из них, их сердца этого не выдержат, – раздраженно сказал Вонвальт. – Они и так уже наполовину мертвы. Им нужно время, чтобы прийти в себя перед судом.

Августа тяжело вздохнула и начала собирать вещи.

– Я изменила планы. Я останусь здесь, в Долине, пока ты не завершишь свои дела, а затем поеду с тобой на юг. Вместе к нашим голосам прислушаются внимательнее, чем по отдельности.

– Делай что хочешь, – сказал Вонвальт.

Августа ободряюще улыбнулась мне и поднялась, собираясь уйти.

– С нетерпением жду возможности провести с тобой больше времени, Хелена, – сказала она. – У тебя талант к нашему делу. Неудивительно, что сэр Конрад взял тебя под свое крыло.

– Благодарю вас, – сказала я, растерявшись от похвалы, но она уже пошла прочь. Вскоре Вонвальт и я остались одни в неловкой тишине.

– Почему Правосудие Августа просто не вернется в Сову сама? – наконец спросила я. – Зачем вы ей вообще там нужны?

Вонвальт поджал губы.

– К леди Августе относятся не так серьезно, как ко мне, – сказал он. – Несмотря на то что мы с ней одного ранга, многие считают ее несколько… чудаковатой.

– Понятно, – сказала я.

– Она умеет общаться с животными, – сказал Вонвальт. – Ее талант к этому намного превосходит способности других Правосудий. Но это повлияло на ее рассудок. Она не всегда была столь одержимой. Когда-то она была гораздо рассудительнее. – Я думала, что сэр Конрад скажет что-нибудь еще на этот счет; возможно, намекнет на то, какие чувства они испытывали друг к другу – все-таки Августа явно осталась в Долине не только потому, что беспокоилась за Орден. Однако, когда Вонвальт ненадолго погрузился в размышления, стало ясно, что он закончил.

В хранилище снова повисла тишина. Нам так много нужно было сказать, столько прояснить, но времени было совсем мало.

Вонвальт сделал глубокий вдох. Я собралась с духом.

– Я знаю, что ты винишь меня в гибели Матаса. Это можно поня…

– Нет, – прервала его я. Мое сердце сжалось, когда я это сказала. Я покачала головой. – Я вас не виню.

– Причинно-следственная связь здесь все же есть, – сказал Вонвальт. – Если бы я не попросил тебя отправиться в монастырь, он бы не пошел за тобой туда.

– Я ведь могла и не идти, – сказала я. – Я могла отказаться. Я сама сказала Матасу, куда собираюсь, и велела ему не ходить за мной. Я… – Я с трудом сдерживала слезы. Чувства грозили захлестнуть меня. – Я слишком строго с ним говорила. Мы скверно расстались.

Вонвальт посмотрел на меня и сочувственно поморщился.

– Это, должно быть, тяжело, – сказал он. – Уверен, он не сердился на тебя в конце.

Я кивнула, не доверяя своему голосу.

– Я лишь хочу, чтобы он вернулся, – через некоторое время сказала я и расплакалась.

– Ну же, Хелена, – сказал Вонвальт, вставая. Он обошел стол и присел рядом со мной на корточки. Затем он сделал то, чего я совсем не ожидала, – он обнял меня.

За два года мы ни разу не обнимали друг друга. Было странно и неловко, но в то же время мне стало спокойнее. От Вонвальта пахло дымом и вином. Я рыдала ему в грудь, и он ласково утешал меня. До этого я даже не знала, что он был способен на такую мягкость.

Вскоре он отстранился. Я же могла просидеть так еще час. Вонвальт налил большой кубок вина и вложил его мне в руки.

– Вот, – сказал он. – Выпей. Вино поможет. Сэр Радомир может подтвердить.

Я не удержалась и рассмеялась. Затем сделала большой глоток. Затем осушила кубок. Вонвальт хотел было пожурить меня, но увидел в моих глазах новые слезы.

– Вы обнимете меня еще раз? – спросила я едва слышным шепотом.

Вонвальт кивнул и прижал меня к себе. И на этот раз не отпустил.

Вонвальт занял пустые покои на верхнем этаже здания суда, и полчаса спустя я уже оказалась там и поедала с разделочной доски свой обед – жареную утку. Комната была со вкусом обставлена дорогой мебелью, но на стоявшем посередине столе лежали стопки книг и груды свитков, отчего казалось, будто в покоях царит неряшливость и беспорядок. Повсюду валялись кубки и кружки, а на одной тарелке лежали остатки вчерашнего ужина.

– Какая жалость, что Орден велит мне отдать этих людей под суд, – сказал Вонвальт. В его руках снова была трубка, и, пока он ею размахивал, клубы серого дыма заполнили комнату. Думаю, табак успокаивал его нервы. – Все уже не так, как было десять лет назад. Тогда, чтобы повесить их, хватило бы одного моего слова. Времена меняются. Однако же я получил от них всех письменные признания, так что, уверен, через день или два с этим делом будет покончено. – Вонвальт ненадолго выглянул в окно, глядя на кипевшую на улице жизнь. – Что ж, это и к лучшему, – через некоторое время прибавил он. – Санджа Бауэр отказалась выступить.

Я оторвала взгляд от тарелки.

– Что?

– Она не станет свидетельствовать против своего отца, – сказал Вонвальт. – Суд ей не нужен. Она лишь хочет, чтобы ее оставили в покое.

– Как она может не свидетельствовать против него? – недоуменно спросила я, тут же вспоминая камеру, в которой держали Санджу, отвратительные условия, годы тьмы, запустения, скудной еды и угрозы насилия. – Ведь он виновен в гибели ее семьи!

– Подобное случается гораздо чаще, чем ты думаешь, – сказал Вонвальт. – Она – юная девушка, с которой обращались настолько плохо, насколько вообще возможно. И теперь она не знает, что делать с жизнью за пределами темницы. Сэр Радомир говорил мне, что она целыми днями молча сидит в своей комнате и ни к кому не выходит. Он считает, что Санджа так долго приспосабливалась к неволе, что освобождение повредило ее рассудок. Думаю, он прав.

– Пропади моя вера, – прошептала я. – Бедняжка. – Мне казалось, что она хорошо держалась, по крайней мере, пока я не рассказала о судьбе ее матери. – И все же мне не верится, что она не желает, чтобы свершилось правосудие. После всего, что ее отец сделал с ней.

Вонвальт пожал плечами. За годы службы он часто разбирал подобные случаи, отчего стал относиться к ним отстраненно и равнодушно.

– Она скорее навредит нашему делу, нежели поможет ему. Ее показания были бы спутанными, дробными… возможно, даже враждебными. Представители защиты разобрали бы их по косточкам, как врачи, вскрывающие трупы. Как бы там ни было, я не заставлю ее пройти через это. Она и так достаточно пережила.

Я помедлила.

– Представители защиты? – спросила я. – Вы хотите сказать, что кто-то будет их защищать?

Вонвальт кивнул.

– Два чистокровных оратора, так мне сказали. Павле Гарб и Хендрик Байерс. Я поспрашивал в торговых судах, что о них поговаривают. Старая гвардия здешних судебных кругов с впечатляющим списком побед. Говорят, они порядочные и честные слуги закона и отличные адвокаты. Думаю, они жаждут возможности помериться силами с имперским Правосудием и потому не дадут личной неприязни к своим клиентам помешать этому.

– Но раз у нас есть признания, значит, никаких препятствий не будет?

– Ты ведь знаешь, что я не люблю искушать судьбу подобными заявлениями, – сказал Вонвальт. Действительно, единственным суеверием, которое он признавал, было всемогущее «чтоб не сглазить». – Подписанные признания, добытые моим Голосом и засвидетельствованные сэром Радомиром, должны поставить в этом деле точку. Будь мы пятьюдесятью милями севернее, эти трое были бы уже повешены. Однако… – он пожал плечами, – сейчас мы на милости суда. Ничто не кончено, пока присяжные не признают их виновными и судья не вынесет приговор.

– И все же…

– Да, Хелена, – сказал Вонвальт, недовольный тем, что я все же решила искусить судьбу. – Очень скоро эти люди должны умереть. Но если на суде они сразу же признают себя виновными, то не выиграют ничего, кроме висельной петли. Так что они поставят все на слушания, какой бы отчаянной эта ставка ни была. Пусть все остальное играет против, но судопроизводство на их стороне.

– Вы будете выступать в качестве обвинителя со стороны Короны? – спросила я. Несмотря на то что в Империи уже существовала система странствующих Правосудий, большинство судебных заседаний по уголовным делам все же проходило без их участия. Вместо этого представители закона с каждой стороны – Короны и обвиняемого – рассказывали свою версию дела присяжным – группе избранных обывателей, – и эти люди решали, виновен подсудимый или нет. Местный лорд или страж закона присутствовал на заседании в качестве судьи; он должен был следить за тем, чтобы суд проводился в соответствии с сованскими законами, и он же выносил приговор, если обвиняемого признавали виновным.

Присутствие Правосудия, который одновременно являлся и обвинителем, и защитником, и судьей, и палачом, создавало для судов неловкую ситуацию, в которой они и вся их власть становились в какой-то степени не нужны. Поэтому Правосудия старались держаться периферийных районов Империи, где судебная инфраструктура была развита слабо или отсутствовала вовсе и где они могли разбираться с преступлениями на месте.

И все же по закону Старшинства ничто не мешало Вонвальту взять на себя роль обвинителя, и он воспользовался этим правом. Это, по крайней мере, означало, что суд завершится очень быстро. Меня злило, что трое подсудимых вообще утруждали себя борьбой перед лицом столь неопровержимых доказательств.

Вонвальт кивнул.

– Присяжные решат, виновны все трое или нет, и потому я должен убедиться, что хорошенько их обработаю. Достучусь до каждого, покажу, что вина неоспорима. Не переживай, Хелена, мы уже очень скоро отправимся в Сову.

– А что они сказали? – спросила я. До меня вдруг дошло, что, хотя мне многое было уже известно, я все же не знала, в чем именно сознались эти люди. Меня внезапно переполнило любопытство. – Что они замышляли? Вогт, Бауэр и Фишер?

Вонвальт улыбнулся мне.

– Это ты сможешь узнать послезавтра из моей вступительной речи, – сказал он. Он передал мне лист пергамента со списком прецедентов. – В здешнем хранилище довольно обширная библиотека законов. В основном там представлено торговое право, но у них есть несколько относительно свежих томов по уголовным прецедентам. Будь добра, принеси их мне и начинай выписывать то, что имеет отношение к нашему делу. Поторопись, Хелена; нам предстоит проделать большую работу.

Мы трудились весь день до позднего вечера. К тому времени, когда мы оторвались от дел, чтобы поужинать в ближайшем трактире, ворота уже закрылись на ночь, и в городе стало холодно и тихо.

Мы сели в общем зале трактира. Брессинджер присоединился к нам за ужином, а сэр Радомир подошел позже, чтобы выпить. Через несколько часов с тяжким вздохом ушел спать трактирщик, уставший и недовольный, что мы задержали его допоздна. Позже, когда огонь в камине уже почти догорел, мы четверо все еще неспешно попивали из больших кружек дешевый болотный эль.

– Клянусь Немой, – сказал Брессинджер, когда я закончила пересказывать обвинения и чем они грозили каждому подсудимому. – Ум у тебя острый, как клинок. Да и последние месяцы наверняка неплохо его отточили.

Я улыбнулась и отпила, пытаясь принять скромный вид. Впрочем, я понимала, что он прав. Это дело мне подходило. Я никогда прежде не принимала участия в подобном судебном процессе, где бы рассматривались такие тяжкие преступления и доказательства были столь весомыми. А еще в городе только и говорили, что о суде. Для местных он стал ярким событием. По сованским законам, публику пускали на все судебные заседания, за исключением тех, которые касались государственных тайн; и, судя по разговорам в тавернах, этот суд должен был стать настоящим представлением. Я даже слышала, что некоторые торговцы решили повременить с отбытием, лишь бы посмотреть на Правосудие в действии.

– Ты не волнуешься, что тебя вызовут давать показания? – спросила я его. Поскольку мы трое были свидетелями, сованские законы требовали, чтобы каждый из нас изложил свою версию событий перед присяжными.

– Тьфу ты, – сказал Брессинджер, отмахнувшись от меня. – Я уже дюжину раз их давал, пока служил сэру Конраду. Мне это нипочем, всего лишь часть работы. Пусть эти хлыщи попытаются найти в моих словах хоть какую-то лазейку.

Я сжала и разжала ладони.

– А я волнуюсь, – признала я. – Мне даже хочется перед выходом немного выпить вина.

– Даже не думай, – резко сказал Вонвальт. – Так ты дашь защите повод придраться. Ты должна сохранять ясность ума. И не торопись, отвечая на вопросы. Удивишься, но подловить кого-либо очень легко. Одно дело – наблюдать за тем, как допрашивают свидетеля, и совсем другое – оказаться на месте допрашиваемого.

Дверь распахнулась, и мы обернулись. На пороге стояла Правосудие Августа. По залу прошелся крепкий, прохладный сквозняк. Августа закрыла за собой дверь и скинула плащ. Ее глаза были красными, выглядела она осунувшейся и уставшей. От нее исходила почти неосязаемая сверхъестественная сила.

– Трактирщик уже ушел, – неуверенно пробормотал Брессинджер. – Можете сами налить себе эля.

– Когда состоится суд? – без предисловий спросила Августа.

– Послезавтра, – ответил Вонвальт.

– Я наблюдала за Восточной Маркой Хаунерсхайма, – сказала Августа. Судя по всему, Правосудие имела в виду, что следила за провинцией глазами животных: птиц, лисиц, волков. – На Долину Гейл движется вооруженный отряд. Большинство солдат облачены в ливреи маркграфа Вестенхольца.

Все внезапно выпрямились, одновременно встревожившись.

– Сколько их? – недоверчиво спросил Вонвальт.

– Полтысячи.

– Раздери меня Нема! – прорычал сэр Радомир. – «Вооруженный отряд»? Да это же целая проклятущая армия!

– Они идут с востока? – спросил Вонвальт, прерывая шерифа. – Из Кругокаменска?

– Да, – сказала Августа. – Они квартировались у барона Наумова. По крайней мере, некоторые воины из этого войска – слуги барона.

– Мы знали, что Клавер вертелся около Кругокаменска, когда вы отправились на север по Эстафете, но не знали, что он собирает армию, – сказал сэр Радомир. – Наумов известен своей набожностью, но я не думал, что она приведет его к измене.

– В письмах, которые я нашла в личных покоях Фишера, говорилось, что Клавер встречался с бароном, – сказала я. – Но я тогда ничего не заподозрила.

Вонвальт откинулся назад, слегка сникнув.

– Итак. Значит, он открыто принял сторону Вестенхольца и Клавера.

– Судя по всему, да, – сухо сказала Августа.

Брессинджер с отвращением фыркнул.

– В этом вся беда этих старых сованских хаунерцев. Они слишком долго пробыли в челюстях Аутуна, впитывая его слюнявую религию.

Вонвальт потер лицо руками.

– И далеко они?

– В одном или двух днях пути, не больше. Я еще посмотрю утром. Сейчас у меня уже нет сил следить за ними.

– Немино вымя, – прорычал сэр Радомир. Он испустил вздох, от которого так сильно разило алкоголем, что открытый огонь мог бы его подпалить. – Не может же быть, чтобы он собрался напасть на город?

Никто не ответил. Какое-то время мы сидели молча, давая друг другу возможность осознать этот нежеланный поворот событий.

– Сколько человек было в гормогонском гарнизоне? – спросил Вонвальт Брессинджера и сэра Радомира. – Когда вы искали там Вогта?

– У них могло разместиться несколько сотен, – сказал Брессинджер и пожал плечами. – Но мы не знаем, что внутри форта – может быть, все заброшено. Мы там долго не задерживались.

– И видели мы не больше нескольких дюжин бойцов, – прибавил сэр Радомир.

Вонвальт с досадой вздохнул.

– В Греше была сотня, но им понадобится не меньше трех дней, чтобы добраться до нас… и это при условии, что мы сможем передать им весточку сию же секунду.

– А что в горах у толской границы? – спросила Августа.

– В Западной Марке нет хороших дорог, – отмахнулся сэр Радомир. – Гарнизоны близко, но идти они будут медленно. Небольшая, легко вооруженная дружина сможет добраться до нас, наверное, за неделю, но многочисленное войско, способное разбить полтысячи солдат? Им понадобится две недели лишь для того, чтобы перейти горы.

Вонвальт поморщился и повернулся к Августе.

– У тебя хватит сил передать сообщения путевым фортам в Греше и Гормогоне? И барону Хангмару в Вайсбауме?

– Да, – устало сказала Августа. – Но не более. Если я перенапрягусь, то уже не смогу никому ничем помочь.

Вонвальт кивнул.

– Я понимаю. Спасибо, Реси. – Он немного подумал, затем снова повернулся к сэру Радомиру. – Сколько у вас подчиненных?

– Не нравится мне, к чему вы ведете, – пробормотал сэр Радомир.

– Сколько? – резко спросил Вонвальт.

– Всего сотня, – ответил сэр Радомир. – Сэр Конрад, вы ведь не хотите предложить…

– Вы правы, – сказал Вонвальт. – Я не предлагаю. Я приказываю. Что бы ни случилось в следующие несколько дней, эти солдаты не должны войти в город.

Вскоре после этого наша небольшая компания разошлась. Сэр Радомир вернулся к себе домой, где бы тот ни находился, а Брессинджер направился к резиденции лорда Саутера. Я решила перед уходом зайти в уборную, а когда пересекала таверну по пути назад, услышала, как Вонвальт и Августа негромко разговаривают. Вместо того чтобы пройти мимо, я поддалась любопытству и подкралась к двери.

– Что будешь делать? – спросила Августа у Вонвальта.

– Ты о чем? – ответил Вонвальт.

– Нужно обо всем сообщить Императору. Дело зашло слишком далеко.

– Император обо всем узнает, – сказал Вонвальт. Тон его голоса совершенно изменился, стал спокойным и мягким. – Я сегодня же ночью отправлю ему письмо с моей личной печатью.

– Не нужна ему твоя печать. Отправь ему себя самого.

– Я не оставлю Долину Гейл на милость Вестенхольца, – сказал Вонвальт. – Это я разворошил осиное гнездо. Не могу же я один сбежать, чтобы меня не ужалили.

Я выглянула из-за угла. Лиц мне было не видно – их заслоняла балка, – но зато я видела все остальное.

– Ты ведь не собираешься продолжать суд? – спросила Августа.

– Конечно, собираюсь. – Вонвальт пожал плечами. – Хотя бы для того, чтобы скоротать время.

– Не шути со мной.

– Брось, Реси, – сказал Вонвальт. Он потянулся к ней и взял ее руки в свои. Я ждала, что Августа стряхнет их, но она этого не сделала. Я задумалась о том, насколько глубоки были их чувства друг к другу. Очевидно, их привязанность, какой бы сильной она ни была, пережила несколько лет разлуки. И, несмотря на недавние препирательства, в обществе друг друга они вели себя так естественно. Они были похожи на старую супружескую чету. Мне подумалось, что, возможно, до этого Вонвальт был так холоден с ней лишь потому, что рядом была я.

Они заговорили еще тише и ласковее, и у меня больше не получалось разобрать слов. Впрочем, то было к лучшему; мне вообще не стоило их подслушивать, и теперь я подумала, что веду себя вдвойне бессовестно. Кроме того, сейчас, когда я увидела Вонвальта таким; увидела, как он проявляет ласку, которую оказывал мне лишь несколько раз, во мне пробудилась жгучая ревность, и я внезапно захотела поскорее покинуть трактир.

Громко и неуклюже топая, я вышла из-за угла и, пройдя к выходу, сняла с крюка плащ. Стоило мне выйти, как Вонвальт в ту же секунду отпустил руки Августы. Тогда я ощутила странное торжество, хотя позже мне стало от этого стыдно.

– Спокойной ночи, – буркнула я.

– Спокойной ночи, Хелена, – ответили они оба. Я вышла на колючий мороз и направилась к дому мэра.