XXII
Украденная жизнь

– Нет! – завизжала я и отчаянно попыталась вырвать мою руку из хватки стражника, но не смогла. Вместо этого он притянул меня к себе и чуть не раздавил, обхватив руками.

Матас был одет не в ливрею городской стражи. Вместо нее на нем были простые темные одежды. Один глаз Матаса был закрыт и стремительно темнел. Судя по разбитой губе, его челюсти тоже досталось. Казалось, что он оглушен и ничего не соображает, но я поняла, что он видит и узнает меня.

– Отпустите его! – верещала я.

– Заткнись! – рявкнул Вогт. Он был взвинчен, словно не полностью владел ситуацией.

– Хелена, – пробормотал Матас. Он улыбнулся мне. О, у меня до сих пор щемит сердце, когда я вспоминаю ту улыбку.

Один из людей Вогта ударил его.

– Закрой рот, недобиток, – рявкнул он.

– Прекратите! – кричала я. – Пожалуйста!

– И ты закрой рот! – Тот, кто ударил Матаса, теперь заорал на меня.

– Нема, да заткнетесь вы все или нет?! – огрызнулся Вогт. Он повернулся ко мне. – Мы нашли его, когда он пытался прокрасться куда не следовало, – сказал он. – Это ведь твой кавалер, верно?

– Он здесь вообще ни при чем, – сказала я. По моему лицу потекли слезы. – Пожалуйста…

– Прекрати, – сказал Вогт, поднимая руку. – Прекрати. Он никуда не денется, так что хватит умолять. А теперь слушай. Это – счастливая случайность. Я могу выяснить у тебя все что хочу, и мне даже не придется поднимать на тебя руку… снова. – Последнее слово он прибавил, ухмыляясь. – Итак, расскажи мне, что известно Правосудию. Расскажи мне все о расследованиях, которые он ведет. Если расскажешь, твой мальчишка выживет. Если нет – он умрет. Все очень просто.

– Ничего им не говори! – из последних сил закричал Матас, заработав за это пинок.

– Нема, ну и парочка, – сказал Вогт стражникам. Те подобострастно заржали. – Даю тебе последний шанс, девчонка.

– Мы не знаем! – закричала я сдавленным от горя голосом. – Мы ничего не знаем о том, чем вы здесь занимаетесь.

– Эмилия сказала то же самое, – подал голос один из стражников.

– Чтоб тебя, Бродерик, закрой свой рот, пока я не вырвал тебе язык и не засунул его Казивару под хвост! – заорал Вогт. Затем он снова повернулся ко мне. – Вы расследуете смерть леди Бауэр.

– Да, – сказала я.

– И вы совсем ничего не выяснили?

– Мы знаем, что из городской казны в монастырь поступают большие суммы денег, – сказала я. – Больше, чем можно законно обосновать.

– И?

Я лихорадочно думала. Пыталась сообразить, как сказать столько, чтобы ему было достаточно, и при этом не выдавать всего, что мы выяснили.

– Мы думали, что за этим стоял Фенланд Грейвс, – выпалила я.

Вогт посмотрел на меня. Затем он рассмеялся.

– Нема, да от вас, законников, вообще никакого толку, да? Вы думали, что все устроила эта безнадежная куча навоза? – Он расхохотался, и стражники – двое, что держали Матаса, и тот, что держал меня, – присоединились к нему.

– Да, и теперь он мертв, – огрызнулась я.

Вогт тут же переменился в лице.

– Да, – сказал он. – Убит твоим господином, верно?

Я прикусила язык с такой силой, что ощутила вкус крови. Как же глупо с моей стороны было пытаться уязвить его!

– Итак, – недобро оскалился Вогт. – Убит Правосудием. Есть в этом какая-то ирония, разве нет? – Когда я не ответила, он рявкнул: – Говори, девчонка!

– Грейвс напал на нашего пристава, – сказала я. В тот момент объяснение казалось разумным. – Его убили в ходе самообороны.

– И знаем мы это только с твоих слов, не так ли? – сказал Вогт.

– Клянусь, все так и было, – сказала я.

– Самооборона, значит? – спросил Вогт. Он переменился в лице. Уголок его рта приподнялся, словно он обдумывал сказанное. – Что ж, наверное. Грейвс всегда был дураком. А вот тебе еще один пример самообороны.

Я не осознавала, не хотела осознавать, что происходит, пока не стало поздно. Вогт вытащил из ножен на поясе короткий меч, несколькими быстрыми шагами подошел к Матасу и вонзил клинок ему в живот.

– Нет! – закричала я. У меня подкосились ноги. Державший меня стражник разжал руки, когда я безвольно на них повисла.

– Матас! – выла я, подползая к нему. Я слышала, как остальные смеются. По сей день меня потрясает то, что люди способны на подобную жестокость.

Они отпустили Матаса, и он, прерывисто дыша, упал на пол, в растекающуюся лужу собственной крови. Вогт что-то кричал мне, но я не могла разобрать слов, даже если бы и хотела. Все растворилось в тумане страдания. Казалось, что мечом пронзили не Матаса, а меня.

Я подобралась к нему. Меня никто не останавливал. Я приподняла голову Матаса и притянула к себе, безудержно рыдая. За мою жизнь я сотни раз думала о той минуте. Столь непоправимое горе часто остается в памяти неизгладимым клеймом. Даже множество лет спустя оно может заставить меня расплакаться. Матас был хорошим парнем, искренним и с добрым сердцем. Для меня было бы честью стать его женой. Наша жизнь могла сложиться совсем по-другому.

С каждым выдохом Матас ужасно хрипел, и я не сразу сообразила, что он пытается что-то прошептать мне на ухо.

– За тобой… есть проход, – запинаясь, говорил он, с каждым словом превозмогая боль. – Через него я попал сюда. Он ведет… в предгорья. Ты должна бежать, Хелена. Оставь меня. Мне конец… но для тебя надежда еще есть.

– Не говори так, – сказала я. – Не говори. Мое место здесь, с тобой. Не заставляй меня уйти… я с самого начала должна была остаться с тобой.

Я снова и снова целовала его в висок и в лоб, словно могла таким образом залечить рану.

– Хелена, пожалуйста… Ради меня… Ты должна бежать. Найди грозодца… и сэра Радомира. Пусть они приведут врача. Если успеешь вернуться с подмогой, может быть, они успеют спасти меня.

Тогда я не понимала, что Матас просто пытается заставить меня убежать. Он сообразил, что добьется этого, только если скажет, что его еще можно спасти. Он прекрасно понимал, что не переживет такого ранения. Так странно; после я долгое время злилась на Матаса за то, что он заставил меня бросить его, ведь тогда я была уверена, что мне нужно остаться с ним. Но, конечно же, он был прав. Вогт бы просто убил и меня тоже – и хотя в тот миг я бы обрадовалась смерти, она была бы совершенно бессмысленной.

– Я тебя люблю, – лихорадочно шептала я ему на ухо. Я хотела, чтобы Матас это знал. Он должен был знать, что все было не напрасно. – Я тебя люблю.

– Я… тоже люблю тебя, Хелена. А теперь, пожалуйста, уходи. Беги в конец подземелья. Там есть… – он сдавленно застонал, – …дверь, которая ведет на винтовую лестницу. Убегай, ради меня, Хелена.

Я снова его поцеловала. Люди Вогта, стоявшие вокруг нас, начали приближаться; видимо, они сообразили, что Матас говорит мне не просто прощальные слова.

– Ну все, хватит, – грубо сказал один из них и потянулся, чтобы схватить меня за руку. Но прежде чем он успел прикоснуться ко мне, я оттолкнулась от пола, развернулась и изо всех сил побежала в другой конец подземелья.

Сзади до меня донеслись удивленные возгласы, а затем и крики. Совсем скоро я услышала ругань и звуки погони, но я не смела обернуться. Еще за много лет до этого я усвоила, что оборачиваться нельзя. Если кто-то действительно мог меня поймать, то это бы случилось несмотря ни на что. Оборачиваться почти всегда было бессмысленно.

Очень скоро свет остался позади и сменился полумраком. Я вбежала в дальнюю, плохо освещенную часть подземелья. Впереди в стене я заметила черный прямоугольный провал – это был выход, о котором говорил Матас. Когда я добежала до него, тьма вокруг стала совсем непроглядной.

Люди Вогта продолжали погоню, но они, скорее всего, были чуточку пьяны, грузны и не горели желанием бегать за мной – даже несмотря на яростные проклятия Вогта. Благодаря моим скорым ногам их пыхтение очень скоро стихло почти полностью. В Мулдау я уяснила еще один урок – нужно было продолжать бежать даже после того, как опасность, казалось бы, миновала. Я влетела в черную дыру, похожую на распахнутую пасть огромной змеи, и стала спускаться по спиральной лестнице настолько быстро, насколько смела.

Лестница привела меня в длинный ровный каменный коридор, но поняла я это лишь тогда, когда прошла его до конца, шатаясь и спотыкаясь, как слепая. Я больше не слышала моих преследователей и не видела выдавшего бы их мерцания факелов, так что ту часть пути я проделала медленным, судорожным шагом. Подобная задержка казалась мне непростительной; всю дорогу я рыдала, но я не могла позволить себе поспешить, оступиться и сломать ногу. Если бы это произошло, то исход был бы таким же, как если бы я осталась с Матасом.

Наконец я дошла до низкого каменного дверного проема, который вел на еще одну крутую винтовую лестницу. Здесь я уже ощущала холодные вздохи ночного ветра, гулявшие по туннелю, а едва просачивавшийся туда лунный свет указывал на то, что я уже почти добралась до выхода.

Казалось, что прошла целая вечность, но наконец я вышла в морозную тьму. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы сориентироваться и понять, что я очутилась в предгорьях, как мне и обещал Матас. Я резко развернулась и посмотрела на вход в туннель. Он был искусно скрыт среди камней, и заметить его мог лишь очень внимательный наблюдатель.

Внизу, у подножия холма, простиралась Долина Гейл. До города было совсем недалеко. Я побежала по мерзлой, твердой земле к северным воротам. В тот час они были заперты и их стерегла стража – впрочем, ворота были в таком состоянии, что ни первое, ни второе не смогло бы остановить настойчивого лазутчика.

– Кто идет? – спросил привратник, когда я заколотила руками по тяжелым, укрепленным деревянным воротам.

– Хелена Седанка! – крикнула я. – Помощница сэра Конрада! Мне нужно немедленно поговорить с сэром Радомиром! Произошло убийство!

– Проклятье, – проворчал стражник, и меньше чем через минуту мы уже мчались по улицам на серой верховой лошади.

– Дорогу! Осторожнее! – несколько раз выкрикивал привратник, и другие стражники отскакивали в сторону. Вскоре мы добрались до здания стражи. Мне стало легче, когда я увидела, что в окнах горит свет. Здание казалось мне маяком правосудия в этом беззаконном мире.

Я спрыгнула с лошади и ворвалась внутрь.

– Забодай меня Нема, что случилось? – спросил дежурный сержант.

– Мне нужно немедленно поговорить с сэром Радомиром! – закричала я.

– Он уже спит, – сказал сержант, нахмурившись. – Объясните, в чем дело. К вам кто-то приставал?

– В монастыре было совершено убийство, и скоро произойдут новые, если вы сию же секунду не позволите мне поговорить с сэром Радомиром! – прогремела я.

– Казивар, что за шум вы тут устроили? – спросил еще один стражник, входя внутрь. – А, мисс Седанка. Жоржи, это же секретарь Правосудия. Что случилось, мисс?

Я была готова рвать на себе волосы.

– Хелена? – с верха лестницы донесся знакомый голос сэра Радомира. Он спустился, грохоча тяжелыми сапогами. Снизу, до пояса, он был одет в униформу стражи, а сверху на нем была простая белая ночная рубашка. – Боги, что с вами случилось?

– Монастырь! – закричала я. Я едва могла говорить и задыхалась от ощущения собственного бессилия. – Они закололи Матаса. Это Вогт! И Фишер с ним заодно! Вы должны пойти туда, скорее!

– Нема! – выругался сэр Радомир. Он повернулся к стражнику. – Бей тревогу. Нужно собрать десятерых бойцов. Чтобы через две минуты они были в доспехах, вооружены и готовы выдвигаться. Быстро, готовьте лошадей и мечи! А еще разбудите Макуиринка и пристава Правосудия. Шевелитесь!

Онемев, я стояла и смотрела, как вокруг меня поднимается организованная суматоха. Зазвонил колокол, своим громом разогнавший ночную тишину. Вокруг засуетились солдаты, хватавшие из оружейной мечи, пики, нагрудники и шлемы. Снаружи до меня донесся стук копыт по брусчатке. Совсем скоро небольшой отряд стражников собрался у здания и оседлал коней. У некоторых в руках были факелы; оранжевое пламя мерцало и плясало в холодной ночи. Сэр Радомир жестом велел мне сесть за ним и крепкой рукой втянул меня на коня. Я прижалась к его холодной кирасе, и он пришпорил коня. И вот я снова понеслась по Долине Гейл, на этот раз в противоположном направлении.

– Расскажите мне, что произошло, – крикнул он мне через плечо.

Я попыталась объяснить, что смогла. Из-за суматохи мне было трудно сразу облечь все мои мысли в слова. Но сэр Радомир быстро сообразил, что к чему.

– Нема. Жаль, сэр Конрад сейчас не здесь. Одним богам известно, как далеко на юг он уехал. Хорошо хоть Брессинджер рядом.

Мы промчались по северной части города и выехали за ворота. Отсюда мы поехали медленнее, потому что путь к возвышавшемуся над нами монастырю был темным и извилистым. Впрочем, лошади скакали уверенно и хорошо знали дорогу, так что мы добрались до места всего за несколько минут.

– Сюда, – сказала я, указывая на потайной выход, по которому сбежала. Сам монастырь маячил в нескольких сотнях ярдов дальше по дороге. – Скорее!

– Вы трое, со мной, – сказал сэр Радомир, указывая на ближайших стражников; затем ткнул пальцем в четвертого. – Ты дождешься врача и Брессинджера. Когда они прибудут, отправитесь вслед за нами. – Наконец он повернулся к сержанту. – Сержант, отведите остальных к главным воротам. Арестуйте обенпатре Фишера, как только его увидите. Больше никто не должен покинуть монастырь. Ясно?

– Да, сир, – ответил сержант.

Мы спешились, и я повела сэра Радомира ко входу. Я столь спешно перелезала через камни, что сильно ободрала о них руки.

– Нема, не нравится мне здесь, – сказал сэр Радомир и выхватил у одного из бойцов факел. – Ладно, идем. Хелена, держитесь за мной. И говорите, куда идти.

Я, сэр Радомир и три стражника, пыхтевшие и гремевшие доспехами, двинулись вверх по лестнице, в недра монастыря. Скоро мы снова оказались в тускло освещенном подземелье с низким сводом.

Матас лежал там же, где его ранили. Его лицо стало пепельно-серым, а глаза были закрыты. Рядом с ним, застыв на месте, стоял Вогт, потрясенный нашим появлением.

– Какого хрена? – только и смог выдавить он.

– Свяжите его! – рявкнул сэр Радомир. Вогт вздрогнул как заяц, но стражники сэра Радомира вмиг набросились на него, прижали к полу, придавили коленями и сапогами его ноги и бесцеремонно связали ему руки.

Я подбежала к Матасу и рухнула рядом с ним на шершавый каменный пол. Он был без сознания, на коже блестела испарина. Я схватила его за руку и сжала ее, рыдая. Слезы упали из моих глаз ему на лицо.

– Матас, – хриплым, надорванным голосом сказала я. В тот миг его глаза приоткрылись и на секунду сфокусировались на мне.

– Моя Хелена, – сказал он и улыбнулся. Затем его глаза снова закрылись.

На протяжении нескольких секунд я ничего не чувствовала, словно горе мое было столь велико, что разум не мог осмыслить его целиком и сразу. Затем, когда боль внутри меня стала нарастать, готовясь вырваться животным криком, я увидела, как в подземелье вошли люди – те же самые, что притащили меня сюда, вниз. Должно быть, их привлекли крики Вогта, но, как бы они ни храбрились, убивая беспомощного парнишку и издеваясь над девушкой, они стушевались, когда оказались лицом к лицу с сэром Радомиром и его городскими стражниками.

– Возьмите-ка, – сказал ближайший ко мне стражник, сунув мне в руки свою пику и доставая короткий меч. Он кивком указал на Вогта, растянувшегося на полу. – И последите за ним, мисс.

Не успела я понять, что происходит, как он, сэр Радомир и остальные стражники бросились вперед и сошлись с новоприбывшими в хаотичном, кровавом рукопашном бою.

Я посмотрела вниз, на Вогта, а он поднял глаза на меня. Я покрепче сжала в руках пику. Она была тяжелой, деревянной и длинной – все восемь футов. Ее наконечник блестел в свете ближайшего светильника.

Глаза Вогта расширились, и в них промелькнул страх.

– Даже не думай, девка, – сказал он.

Я посмотрела налево. Несколько человек лежали на полу – два прихвостня Вогта и один стражник. Кровь вытекала из них вместе с жизнью, их стоны и крики заполнили невысокий зал. Я увидела, как сэр Радомир лишил жизни еще одного, прорубив ему лицо и шею так, словно раскалывал дрова. Шериф орудовал мечом, как топором, жестко и эффективно – навык, который он отточил сначала в Рейхскриге, а затем на улицах Перри Форда и Долины Гейл. В его движениях не было ни тени изящества Брессинджера, но с врагами он разделывался не менее успешно.

Я снова повернулась к Вогту и наставила на него пику. Впрочем, даже тогда я сомневалась, что смогу это сделать. Несмотря на то что желание мое было справедливым, а ненависть и горе пропитывали все мое естество, я все равно не могла заставить себя пронзить острием копья его плоть. Все-таки убийство само по себе противно природе человека, особенно когда жертва беспомощна, как котенок, – хотя и не столь же невинна. Я гадала, что бы подумал Вонвальт, увидь он меня в тот миг. Проявил бы он сочувствие или арестовал бы за убийство? То, что я вообще в этом сомневалась, о многом говорило.

От размышлений меня оторвало какое-то движение, едва заметное во тьме по другую сторону светильника. Я непроизвольно подняла пику, хотя это далось мне с трудом. Моя жажда крови испарилась и сменилась давящим ощущением собственной незащищенности и страха. Пика была громоздкой, и даже не самый ловкий человек смог бы меня обойти.

– Опусти оружие, девочка, – произнес чей-то голос. – А не то тебе же будет хуже.

На свет вышел человек в рясе Ордена святого Джадранко. В его руках был только кинжал, но этого бы хватило, чтобы одолеть меня.

Я выставила пику перед собой, направив ее прямо в сердце незнакомцу.

– Отойдите, – сказала я, но голос мой прозвучал негромко и хрипло. Страх сдавил мне горло. Я понимала, что успею нанести лишь один тычок, которым должна была хотя бы вывести моего противника из строя, иначе он смог бы сократить расстояние между нами и убить меня.

– Ты мне не нужна, – сказал он. – Мне нужен только мистер Вогт.

Он осторожно встал на колени рядом с Вогтом и начал пилить связывавшие его путы.

– Хватит! – попыталась крикнуть я, но слова прозвучали едва слышным шепотом. Пика в моих руках казалась слишком тяжелой. Горе и страх сковывали меня, словно кто-то накинул мне на плечи тяжелые цепи.

Веревки, связывавшие руки Вогта, лопнули, и они оба начали поспешно стягивать те, что опутывали его ноги. Я смотрела, как сбегает убийца Матаса, и ничего не могла поделать. Что хуже, с другого конца подземелья до меня снова донесся звон металла – туда подоспели другие приспешники Вогта, тоже вступившие в бой.

Вогт и его помощник поднялись.

– Дай-ка сюда, – рявкнул Вогт, забирая у того кинжал. Он указал им на меня. – Хорошо. Теперь слушай меня, девка, – сказал он за миг до того, как голова стоявшего рядом с ним человека раскололась от макушки до носа. Вогт вскрикнул и резко отшатнулся, когда кровь брызнула ему в лицо. Человек в рясе рухнул на пол; тот, кто напал на него, вытащил меч из разрубленной головы, и сталь заскрипела о кость.

Это был Брессинджер. За ним стояли еще четверо стражников. Должно быть, они только что прискакали к монастырю и пришли за нами через подземный ход. За ними, сжимая в руках медицинский чемоданчик и явно чувствуя себя не в своей тарелке, маячил мистер Макуиринк.

– Не убивай его! – крикнула я Брессинджеру, который занес меч, чтобы прикончить Вогта. – Он свидетель!

Рука Брессинджера замерла, не завершив удар. Вогт заверещал и рухнул на пол. Стражники с отвращением посмотрели на него.

– Свяжите его, – сказал Брессинджер двоим стражникам, стоявшим позади него, а затем повернулся к остальным. – Вы – со мной. – Они побежали прочь, чтобы присоединиться к бою и сравнять численность сражающихся.

Я выронила пику, радуясь, что могу избавиться от этой тяжести. Вогта впечатали в каменный пол, и я равнодушно смотрела, как ему заново стянули руки и колени, причем с такой силой, что он заплакал как мальчишка. Мистер Макуиринк вышел из теней, миновал меня и склонился рядом с Матасом.

После мне оставалось лишь ждать, когда эта долгая ночь закончится.

Матас умирал три дня. Вонвальт вернулся на второй. Я сидела в лазарете дома мистера Макуиринка, когда услышала, как на первом этаже в дом вошел Правосудие.

Матас не пошевелился, когда сначала по второму этажу прошелся холодный сквозняк от открытой внизу двери, а затем по дому разнеслись негромкие голоса Вонвальта и Брессинджера. Оказалось, что Вонвальт повернул обратно почти неделю назад. Бауэра нашли, но сделал это не он, а Правосудие Августа. Несомненно желая, чтобы мы поскорее завершили наши дела в Долине, она решила лично выследить беглеца, воспользовалась своими силами и призвала на помощь местных диких животных. Она обнаружила Бауэра в Эстре, одном из трех княжеств, окружавших Сову, которым правил Лука Кжосич, второй сын Императора. Августа лично конвоировала Бауэра в Долину Гейл, заручившись помощью имперских солдат из путевого форта в Греше. Ожидалось, что они прибудут в город со дня на день.

Мистер Макуиринк сделал для Матаса все, что мог, – он промыл и перевязал рану и уложил его на одну из постелей в лазарете. Но Матаса ранили мечом в живот. Лишь благодаря его молодости и, возможно, удачному углу удара он еще оставался на грани жизни и смерти. Я держала его за руку и утирала пот со лба, но он то проваливался в беспамятство, то недолго метался в горячечном бреду, и в глубине души я понимала, что он не выживет.

– Мне жаль, Хелена, – услышала я голос Вонвальта.

Я повернулась и увидела, что он стоит в дверях, румяный от холода, высокий и внушительный, в одежде под стать и в тяжелом плаще. От него исходил холод, и он был весь забрызган грязью.

Я снова повернулась к Матасу. Признаю, мне было трудно не винить Вонвальта.

– Мне сказали, он пришел туда, чтобы найти тебя, – негромко сказал сэр Конрад. – Не сомневаюсь, им двигали любовь и забота. – Вонвальт говорил мягко, и от его слов мне на глаза навернулись новые слезы. – Скоро состоится суд, – сказал он. – Сегодня я получу от Бауэра и Вогта признания…

– Вы думаете, мне не все равно? – рявкнула я. Меня переполнял гнев. Я раскраснелась, и у меня внезапно закружилась голова. – Вы думаете, все это имеет для меня теперь хоть какое-то значение?

Вонвальт остался на месте. Он смотрел на меня так, будто пытался извиниться одним взглядом, но было ясно, что говорить он ничего не собирается. То ли ему было неловко, то ли он считал, что Матас был допустимой потерей для успеха миссии, то ли и то и другое. Как бы там ни было, я хотела, чтобы он ушел.

– Убирайтесь, – прорычала я. – Я не желаю вас видеть.

Вонвальт кивнул.

– Как скажешь, – сказал он и ушел.

Я рыдала до тех пор, пока не охрипла и не выплакала все слезы.

Люди приходили и уходили. Я слышала обрывки новостей: что монастырь был распущен, что монахи и монахини были задержаны и ждали допроса, что лорда Саутера арестовали и что Легионы шли на город, дабы восстановить в нем порядок и взять казначейство под стражу.

Все эти сплетни были либо лживы, либо сильно преувеличены. Действительно, пока я днями и ночами дежурила у постели Матаса, люди сэра Радомира допрашивали всех обитателей монастыря. Эмилию арестовали и посадили в городскую тюрьму. Были совершены и другие аресты, а также несколько драматичных, но коротких схваток, во время которых приспешников Вогта либо убили, либо задержали, после чего казнили в соответствии с законом.

Монастырь не был распущен, но большую часть его деятельности – за исключением той, что была жизненно важна для города, – временно приостановили. Большинству монахов и монахинь запретили покидать кельи и выпускали их только для того, чтобы они могли поесть в общей столовой. Думаю, власти города боялись, что если они окажутся вместе, то сплотятся и взбунтуются, но я понимала, что большинство обитателей монастыря были совершенно безобидны.

Бауэра привезли в тюремной повозке, которую конвоировали имперские солдаты из путевого форта в Греше. Слухи о его причастности к убийству собственной жены распространились по городу как пожар, и я слышала, что, когда лорда везли в городскую тюрьму, толпа освистала его и закидала камнями. Какой бы приговор ни вынес ему суд, в обществе ему точно предстояло стать изгоем.

Санджу Бауэр освободили из темниц монастыря, и она вернулась в дом своей семьи. Сэр Радомир приставил к ней стражников, чтобы те охраняли ее и приглядывали за ней.

Матас умер на утро третьего дня, так и не придя в сознание. Даже сейчас мне трудно писать эти слова. Я все еще остро чувствую ту боль, которую мне причинила его смерть. Он был моей первой любовью, и его столь жестоко отняли у меня. Я не просто скорбела по нему; я скорбела по той жизни, которую могла провести. Которую мы могли провести вдвоем. Конечно, она прошла бы спокойнее и оказалась бы не столь насыщенной событиями, но она была бы моей, и мы были бы вместе. Из-за того, что у меня отняли возможность выбора – остаться или уйти, – вынести все это было гораздо труднее. Жизнь в моих глазах с тех пор чуточку поблекла и стала казаться менее яркой.

К чести Вонвальта, тем утром он ненадолго прервал свою работу. На кладбище рядом с храмом у городской стражи имелся свой участок земли, и мы провели там короткую службу, во время которой несколько человек, в том числе сэр Радомир и Вонвальт, произнесли короткие речи. Вонвальт также распорядился, чтобы отец Матаса получал пенсию из имперской казны. Вартан присутствовал на прощании, но смерть сына пробудила в нем давно похороненные предрассудки и обиды, и он не стал со мной разговаривать. С этим тоже было непросто смириться.

Я мало что могу прибавить на этот счет. Несмотря на то что я уже стара, некоторые раны никогда не заживают окончательно. Я много лет пыталась подавить эту боль, иногда успешно, но чаще всего нет. Однако я знаю, что чувствовала к Матасу и что почувствовала – до сих пор чувствую, – когда его не стало. Проливая чернила, я не исцелю эту рану, а лишь заново разбережу ее. Поэтому не стану останавливаться на этом дольше, чем необходимо.

Впрочем, даже тогда я не могла долго предаваться моему горю. Конец расследования стал лишь началом более масштабных событий, и, прежде чем завершить ту горестную главу в Долине Гейл, нам предстояло столкнуться с еще большим кровопролитием и новыми утратами.