XXI
Пленницы

Меня одурачили. Как я и подозревала, Эмилия оказалась наживкой, скользившей по поверхности пруда. Она хорошо сыграла свою роль. То, что именно она поначалу отказывалась говорить со мной, стало впечатляющим штрихом.

У них был ключ. Они двигались бесшумно и быстро, как убийцы. Я едва успела проснуться, прежде чем ощутила, как чьи-то руки грубо схватили меня и сунули в рот кляп. Я вырывалась и пыталась кричать, но тщетно. Они явно делали подобное не в первый раз. Мне на голову натянули мешок из грубой, колючей ткани, так что я не видела, куда меня тащат. Впрочем, вскоре я ощутила, что мы спускаемся вниз. Наконец я перестала сопротивляться. Это было бесполезно и быстро утомляло.

Они отнесли меня вниз, в недра монастыря. Несмотря на вонючий мешок, натянутый мне на голову, я чувствовала запах влажных камней и слышала, как капают грунтовые воды. Еще здесь было холодно; будучи одетой в одну лишь ночную рубашку, я начала дрожать.

Прошло еще какое-то время, и я услышала звуки, похожие на шум повседневной жизни – голоса, хлопанье и скрип дверей и мебели и, удивительнее всего, женский смех. Затем мы остановились, и я услышала громкий стук мясистого кулака о тяжелую деревянную дверь.

– Да, – донесся из-за нее приглушенный ответ. Дверь распахнулась. – А, вот и вы, – продолжил тот же самый голос. Я ожидала услышать Уолтера или Фишера, но голос был другим, более низким и ровным; он заполнял комнату, как разлитое из чаши масло. – Усадите ее в кресло.

Меня опустили в кресло и стянули с головы мешок. Я оказалась в уютном на вид кабинете, освещенном свечами. Когда-то эта комната явно была тюремной камерой, хотя и большой. Теперь же вдоль стен стояли книжные шкафы, а пол покрывали ковры и циновки. Человек, велевший нам войти, сидел за столом, который украшали различные безделушки и орнаменты. На столе лежали стопки учетных книг.

– Ты знаешь, кто я? – спросил хозяин кабинета. Он был упитан и одет в дорогой на вид дублет и чулки. Его пальцы Вонвальт назвал бы «пальцами торгаша» – они были толстыми и унизанными кольцами. У него было суровое, жестокое лицо, темные волосы и пышная темно-рыжая борода.

– Зоран Вогт, – предположила я.

– Молодец! – с наигранной радостью ответил он. – Ты видела меня раньше? Или ты просто догадливая девица?

Я ничего не сказала. Я не видела его раньше, но мне казалось, будто видела, ведь за последние несколько месяцев он стал большой частью нашей жизни. Я пала духом, сообразив, что Вонвальт, отправившийся за Вогтом и Бауэром в имперский путевой форт в Греше, шел по ложному следу.

– Можете нас оставить, – сказал Вогт мужчинам, которые принесли меня сюда. – Думаю, со мной ничего не случится. Вы ведь ее обыскали?

– На ней нет ничего, кроме сорочки, – сказал один из верзил.

– Тогда проваливайте, – сказал Вогт, и верзилы ушли. Вогт долгое время смотрел мне в глаза. – Значит, Правосудие решил отправить в монастырь шпионку. Расскажи-ка мне, что ему известно.

Я ничего не сказала.

– У меня нет времени на глупые игры, девка. Рассказывай, что знаешь, сейчас же.

Я помотала головой. Мне хотелось плакать – скорее от досады, а не от чего-то еще. Я уже давно не ощущала себя столь беспомощной.

Вогт набрал в грудь воздуха, затем вздохнул. Он взял кубок с вином, стоявший на краю стола, и сделал большой глоток.

– Твой хозяин доставил мне уйму хлопот, – пробормотал он, с силой ставя стеклянный кубок на место. – Все разбегаются в ужасе. – Он замахал руками в воздухе и издал протяжное «у-у-у», будто изображая призрака. – Словно сам Император приехал сюда, в Долину, и прогуливается среди сточных канав и околевших от холода попрошаек.

Я продолжала молчать. Я не знала, что сказать. Конечно же, я не собиралась ничего рассказывать Вогту добровольно, но желание раскрыть все и блеснуть умом оказалось сильнее, чем я думала.

Вогт снова схватил кубок и осушил его. Судя по его пунцовым щекам, он был немного пьян.

– Мои люди говорят, что Правосудие взял нескольких бойцов шерифа и отправился на юг искать меня, – сказал Вогт, – но его пристав все еще ошивается в городе, шляется по трактирам и борделям. Ненасытный тип этот Брессинджер. Осмелюсь предположить, что через год по городу будет носиться целый выводок черноволосых грозодских ребятишек. – Вогт усмехнулся. – Что он здесь делает? Приглядывает за тобой или у него какое-то другое задание?

– Кто рассказал вам обо мне? – со злостью спросила я. – Уолтер? – Мне вдруг захотелось выдать этого мерзкого старикана.

Лицо Вогта на миг приобрело озадаченное выражение.

– Ты о том старом извращенце, который постоянно дежурит у ворот? А он-то здесь при чем?

– Он участвует в ваших махинациях, – заявила я. – Вы не так уж умны, и я заметила. Он привлекает к себе больше внимания, чем конь перед случкой.

Недоумение Вогта быстро сменилось веселостью. Он гортанно расхохотался.

– Ты ведь не о его контрабандном самогонном дистилляторе говоришь? Он гонит бренди в одном из старых подземелий! У этого идиота же совсем нет мозгов… причем буквально. – Вогт снова рассмеялся. – Ты что, подумала, будто мы отправили шпионить за тобой этого полудурка? Мне даже страшно за Правосудие, если он не смог найти себе в помощники никого поумнее тебя.

От насмешек Вогта меня обуял гнев.

– Если вы мне навредите… – сказала я. Мне хотелось пригрозить ему, но на деле мои слова прозвучали немощно.

Вогт закатил глаза.

– Тогда на меня обрушится вся тяжесть правосудия Императора. Конечно, конечно, – ехидно оскалился он. – Брось, девка, рассказывай уже, что он знает. И не думай, что служба Правосудию спасет тебя от моего особо пристального внимания.

На этот раз я промолчала. В свое время я наслушалась всевозможных угроз и оскорблений. Я знала, что была сильнее своего страха. Я обещала себе: что бы ни случилось, я ничего не выдам, пока из меня не вытянут это силой. Я бы не смогла посмотреть в глаза Вонвальту и Брессинджеру, если бы не попыталась удержать подробности нашего расследования в тайне. Ирония заключалась в том, что Вонвальт прежде уже говорил мне, как поступать, если мне станут грозить пытками. Он велел мне просто рассказать моим пленителям все, что я знаю, потому что они все равно выпытают у меня правду.

Вогт, похоже, разозлился.

– Ты испытываешь мое терпение, девчонка. – Он встал и подошел ко мне. Я инстинктивно вжалась в кресло и отвернулась, но это не помогло. Оглушительный удар пришелся мне по лицу. Мою голову пронзила резкая боль. Одно из колец Вогта рассекло мне щеку; кровь немедленно потекла из раны и заляпала мою ночную рубашку.

Я этого ожидала и уже решила, что никак не отреагирую. С моих губ помимо воли сорвался короткий вскрик, но дальше я лишь продолжала сидеть и безучастно смотреть в пол, не обращая внимания на текущую кровь. Вогт тяжело вздохнул, вернулся к своему креслу и снова сел за стол.

– Расскажи мне, что он знает. Расскажи мне, зачем ты здесь. Возможно, ты еще останешься в живых, если ответишь на мои вопросы.

В дверь постучали. Вогт стиснул зубы.

– Ну что еще?

Дверь отворилась. Я ощутила, как кто-то неуверенно мнется на пороге.

– Говори уже! – сказал Вогт.

– Обенпатре желает вас видеть…

– Боги милосердные, – сказал Вогт, вскакивая на ноги. – Закрой свой безмозглый рот, кретин!

Что ж, значит, Фишер все же был в этом замешан.

– Отведи ее в камеру, – рявкнул Вогт, гневно махнув рукой в мою сторону.

– Идем, – грубо сказал мне вошедший. Я увидела, что он был одет в пурпурную монашескую рясу. Он взял меня под руку, вывел из комнаты и повел по влажному коридору. Я увидела, что место, куда меня привели, когда-то было подземельем с темницами – и до сих пор отчасти им оставалось. Но, как и кабинет Вогта, многие камеры были переоборудованы. Там, где раньше находились крепкие железные прутья, теперь стояли деревянные перегородки и двери. Несмотря на поздний час, я заметила, что в некоторых еще горели свечи, и их свет просачивался в щели между дверьми и косяками. Еще я слышала разные звуки, в том числе натужные вздохи и театральные, притворные стоны опытной куртизанки.

Эти комнаты, конечно же, предназначались не мне. Меня отвели в ту часть подземелья, которая еще оставалась темницей, влажной и вонючей. В одной из камер побольше под соломой лежали двое, каждый в своем углу, подальше от решетки. Меня швырнули внутрь, и я, ойкнув, приземлилась на холодные каменные плиты. Затем за мной заперли решетку, и стражник, не сказав ни слова, ушел.

Света здесь почти не было, поскольку ближайшие светильники остались за углом. Когда я убедилась, что стражник отошел достаточно далеко и что ни один из накрытых соломой силуэтов не собирается шевелиться, я поползла к одному из них, чтобы рассмотреть моих сокамерников.

Резкое шипение заставило меня остановиться:

– Не трогайте!

Я развернулась. Второй силуэт в дальнем углу оказался молодой девушкой примерно одного со мной возраста. Она была тощей, чумазой, и от нее исходила ужасная вонь.

– Что? – ошалело спросила я.

– Он мертв, – сказала девушка, кивком указывая на второй силуэт под соломой.

Я попятилась от трупа в углу.

– Кто вы? – спросила я ее, но тут же сама все поняла. Несмотря на два года, проведенные в столь ужасных условиях, черты ее лица остались узнаваемы. – Вы – Санджа Бауэр, – сказала я.

– Откуда вы знаете? – спросила она.

– Мы вас искали, – сказала я.

– Что ж. – Она обвела рукой камеру. – Вот вы меня и нашли.

Ее самообладанию можно было позавидовать. Несмотря на то что она многие месяцы провела в плену, у нее получилось упрямо сохранить присущее дворянам достоинство.

– А вы – секретарь Правосудия? – спросила она.

Я озадаченно нахмурилась.

– Откуда?..

Она кивком указала на выход.

– Стражники. Они рассказывают мне, что происходит. – Увидев на моем лице удивление, она пожала плечами. – Сделать-то я с этими сведениями ничего не могу.

Я покачала головой.

– Я… Я не ожидала… Вы кажетесь такой спокойной.

Она снова пожала плечами.

– Я здесь уже несколько лет. Такая у меня теперь жизнь. Я не все время провожу в темнице – неделю тут, две недели там, в зависимости от моего «поведения» и прихотей моих пленителей. В эту камеру меня снова посадили лишь несколько недель назад. До этого я жила в одной из комнат; там были книги, которые мне разрешали читать. Порой они довольно хорошо со мной обращаются, учитывая, что я пленница.

Я окинула взглядом грязную, дурно пахнущую девушку и заподозрила, что она лжет. Возможно, она считала меня шпионкой Вогта, которую подослали, чтобы испытать ее.

– Что-то не похоже, чтобы с вами хорошо обращались, – сказала я.

Она горько рассмеялась и указала на свою замызганную одежду.

– Это… это для моей же защиты. Здесь, внизу, мужчины играют в карты и развратничают. Кто-нибудь выпьет бурдюк вина, а потом ходит и ищет, куда бы присунуть свой маленький хер. Но когда я в таком виде, ко мне не подойдет даже пьяница.

Мне оставалось лишь восхититься ее находчивостью. Для девушки, когда-то носившей дорогие одежды и духи и жившей безбедной жизнью, подобное унижение наверняка было невыносимым. Но она все терпела, что говорило о невероятной силе ее духа.

– Что это за место? – спросила я. Я шептала, но Санджа отвечала обычным голосом.

– Отсюда они управляют своей маленькой империей, – сказала она. – Фишер, Вогт и мой отец.

– Нема, – выдохнула я. – Мы были правы.

– В чем?

– Во… всем. Мы расследовали убийство вашей матери, – прибавила я, не подумав. Я предполагала, что она знает. Ведь обо всем остальном она уже знала. Но Санджа внезапно переменилась в лице, так же резко, как падает подъемный мост, у которого обрубили цепи.

– Что? – дрожащим голосом спросила она.

Я мысленно обругала себя тысячью проклятий, но сказанных слов было не вернуть.

– Казивар меня побери. Простите, – сказала я. Прозвучало это довольно жалко. – Я… думала, что вы знаете.

Эта новость лишила ее выдержки так же быстро, как профессиональный карманник лишает своих жертв денег. Мне потребовалось много времени, чтобы ее утешить. В какой-то миг один из стражников подошел, чтобы посмотреть, что происходит, и я вся напряглась от ужаса. Однако он, увидев, что Санджа плачет, не повел и бровью, словно это случалось постоянно. Я вдруг подумала, что она, наверное, переносила свое заключение вовсе не столь мужественно, как пыталась показать.

Прошел приблизительно час, а может, и больше, и лишь тогда Санджа снова смогла говорить. Все это время она лежала, уткнувшись лицом в вонючую солому, и безутешно рыдала, однако ее слезы наконец иссякли. Когда Санджа снова посмотрела на меня, она разительно изменилась. Я больше не видела дерзкую, беспечную пленницу, давно смирившуюся со своей участью. Передо мной оказалась напуганная юная девушка, чью душу разбили на мельчайшие осколки и последние запасы сил которой были истощены.

– Мне очень жаль, – должно быть, в сотый раз сказала я.

Она жестом попросила меня замолчать.

– Я все гадала, – произнесла она. Теперь ее голос звучал тихо, едва слышно. – Примерно месяц или два назад что-то произошло. Поднялась какая-то… суматоха. Стражники стали по-другому ко мне относиться. Все о чем-то шептались, срывались друг на друга. И… вы подумаете, что я сошла с ума, но у меня было ужасное предчувствие. Я почувствовала, что ее больше нет. Что небольшая частичка меня исчезла, словно кто-то… – она показала, будто пальцами сжимает фитиль, – …погасил огонек свечи.

– Она наверняка не знала, что вы здесь, – сказала я.

Санджа покачала головой.

– Она знала. Не представляю, какими неправдами и угрозами отец заставил ее молчать. Но он уже давно сломил ее дух. А она и раньше не отличалась мужеством.

Я представила, как Бауэр говорил своей жене, что Фишер и Вогт убили ее сына и сделают то же самое с дочерью, если она хоть что-нибудь скажет.

Мы снова притихли. Несмотря на множество имевшихся у меня вопросов, я не хотела давить на нее. Я принесла Сандже одну из самых худших вестей, какую только может получить человек, причем сделала это небрежно, не подумав.

– Вы говорили, что это дело расследует Правосудие? – наконец спросила она. – Какую бы боль ни принесло мне это преступление, его вряд ли можно возвести в ранг государственных.

– Мы занимаемся самыми разными делами, – сказала я, осознавая, что говорю словами Вонвальта, – от мелкого воровства до государственной измены.

Санджа хмыкнула.

– Его приезд точно заставил разбежаться самых трусливых. И как продвигается ваше расследование?

Я обвела рукой камеру. Несмотря ни на что, Санджа громко хохотнула, но сразу же притихла, подавленная горем и чувством вины. До и после того дня я неоднократно видела, как люди получают вести об утрате дорогого, любимого человека. Я знала, что способов справиться с горем было столько же, сколько людей на земле. Некоторые падали навзничь, другие начинали смеяться от потрясения и не могли остановиться. Сандже, похоже, была свойственна та реакция, которую я считала наиболее распространенной: сначала она поддалась горю, но затем ее разум на время прояснился. Самая гнетущая тоска должна была охватить ее лишь в грядущие дни.

– Как убили мою мать?

– Ее ударили по голове, – сказала я. – Мы не знаем, кто именно это сделал, – прибавила я затем, предваряя ее следующий вопрос. – Впрочем, мы думаем, что это был не ваш отец.

Санджа усмехнулась. На ее лице читалась горечь.

– Почему?

Я потрепала подол своей ночной рубашки.

– Этого мы тоже не знаем, это лишь догадка.

– Не очень-то много вы знаете, – с толикой раздражения сказала Санджа.

– Мы знаем достаточно, – сказала я, сама немного вспылив. – Я же здесь, разве нет?

– А где Правосудие?

– Гораздо дальше, чем мне бы хотелось, – буркнула я. – Вы знаете человека по имени Фенланд Грейвс?

– Я видела его раньше. Он работает в казначействе, один из самых доверенных людей моего отца.

Я кивнула.

– Мы допрашивали людей в Долине Гейл. Следы привели нас к нему.

– И что же он сказал в свое оправдание?

– Немногое, – сказала я. – Он мертв.

– И поделом ему, – со злостью сказала Санджа. – Что с ним случилось?

– Наш пристав убил его.

– Грозодец?

Я помедлила.

– А вам действительно многое известно, – настороженно сказала я, и выражение ее лица изменилось. Я вдруг осознала, что одна монастырская девчонка меня уже одурачила. Мог ли это быть очередной изощренный обман? Передо мной точно сидела Санджа Бауэр, любой смог бы разглядеть в ее лице отцовские черты. Но, возможно, заговорщики каким-то образом переманили ее на свою сторону? Вонвальт рассказывал мне истории, когда жертвы похищений влюблялись в своих похитителей, причем настолько, что даже защищали их на суде.

– Вы меня подозреваете, – ошеломленно сказала Санджа. Она вцепилась в свои отвратные одежды. – Посмотрите на меня. Принюхайтесь, ради Немы, если вы каким-то чудом еще ничего не почувствовали. Неужели вы думаете, что я стала бы так издеваться над собой, если бы могла этого избежать?

Я хмыкнула, не обращая внимания на ее страдальческий вид. Мое дружелюбие вдруг куда-то испарилось.

– Пожалуйста, – взмолилась она. – Послушайте, неужели вы думаете, что если бы они хотели вытянуть из вас сведения, то стали бы тратить время на подобный обман? Что они воспользовались бы мной как приманкой? Да они бы жгли вас каленым железом. Они знают, что круг сужается. Они привлекли слишком много внимания к себе и к монастырю. У них нет ни времени, ни терпения, чтобы изощряться и обманывать.

– Нет, – сказала я. – Нет, я так не думаю. Они не станут пытать меня. Они не посмеют. По крайней мере, пока рядом Правосудие. Он знает, что я здесь, и он знает все ключевые фигуры этой игры. Если они причинят мне вред или убьют, то потеряют единственный рычаг давления на него. – Только произнеся эти слова, я в полной мере осознала их правдивость. Да, я была в плену, но только и всего. Пусть Вогт и ударил меня по лицу, но я сомневалась, что он пошел бы дальше. Я потрогала рану – она болела и в таких условиях могла быстро загнить. Нужно было промыть ее вином.

– Послушайте, – с растущим отчаянием сказала Санджа. – Я же вам говорила, что стражники кое-что мне рассказывают. Вы прибыли в город перед праздником Зимних Холодов, верно? Они говорили, что Правосудие приехал со своими слугами – грозодским мечником и миловидной девушкой-секретарем. Больше они мне ничего не рассказали, лишь то, что Правосудие расспрашивал людей по всему городу. Я только видела, что они этим напуганы.

– Ага, – сказала я.

– Я не шпионка! – внезапно с жаром воскликнула она и всплеснула руками. – И плевать я хотела, будете вы со мной говорить или нет. Вы, похоже, все равно ничего толком и не знаете.

Она отвернулась от меня и улеглась. Я долго на нее смотрела.

– Расскажите мне, как вы здесь оказались, – наконец сказала я.

– Ой, если вы думаете, что я стану с вами разговаривать, то можете катиться к Казивару, – сказала она.

Я сделала глубокий вдох и кивнула.

– Хорошо, – сказала я, затем тоже улеглась и закрыла глаза. Я ощутила пару уколов совести, но мне нужно было действовать осмотрительно, ведь я уже испытала на себе хитрость Фишера и Вогта. Так что с этой минуты обмен сведениями между мной и Санджей мог происходить лишь в одну сторону – от нее ко мне.

В какой-то миг я все же уснула и проснулась, когда стражник принес нам еду. На вид ничего не изменилось. Нашу камеру все так же плохо освещал все тот же светильник за углом. Естественный свет сюда не попадал.

Мы забрали еду и начали есть. Она оказалась лучше, чем я ожидала. Хлеб был немного черствым, но не плесневелым, и нам даже дали по сосиске и немного сыра.

Проведя минут десять в неловком молчании, Санджа заговорила так, словно с нашего последнего разговора не прошло ни минуты.

– Все случилось несколько лет назад, – сказала она. – Мой брат умер от оспы. – Я прикусила язык, чтобы ничего не сболтнуть. – Я была совершенно… безутешна. Можно сказать, обезумела от горя. Мы с братом были близки. – Санджа замолчала, и я на миг подумала, что сейчас она снова разрыдается. Но она смогла сохранить самообладание. – Отец предложил мне провести какое-то время здесь, помолиться в храмах. Прихожанам разрешают посещать монастырь; он не такой закрытый, как некоторые.

– Я знаю.

– Мне не очень этого хотелось. Я не особенно верю в имперских богов, да и в любых других богов тоже. Но я все же пришла. И в ту же ночь за мной пришли они. Люди Вогта. И Фишера. Ну или чьи-то еще. Мой отец что-то не поделил с Вогтом, и Вогт подал на него жалобу шерифу. Я думала, что он просто мстит, и не скоро поняла, что стала заложницей. Не думаю, что отец тогда работал с Вогтом. Скорее всего, это началось уже после того, как меня похитили. И пока я жива, он будет плясать под их дудку, чтобы со мной ничего не случилось.

– Вы знаете, чем занимался ваш отец? Судя по записям, их размолвка состоялась из-за партии зерна, но Вогт отозвал жалобу, и расследование так и не провели.

– Я не знаю, – несчастным голосом сказала Санджа. – Мне никогда не рассказывали подробности. Мне лишь известно, что они занимаются самыми разными делами, но почти все связаны с перевозкой товаров. Я так устала от этого места. Я боюсь, что потеряю рассудок. Я подхвачу оспу от всех тех несчастных, которых они сажают ко мне. Раньше они позволяли отцу видеться со мной, чтобы он мог убедиться, что я жива. Теперь же у меня отняли и эту малость. Впрочем, я ненавижу отца. Видит Нема, я ненавижу его. Посмотрите, в какое ничтожество он меня превратил!

– Правосудие вернется и спасет нас, – неловко сказала я.

Санджа еще немного порасспрашивала меня. Я по капле выдавала ей некоторые наименее секретные подробности. Я все еще оставалась настороже, но не видела вреда в том, чтобы поделиться с ней кое-какими мелочами. Кроме того, она не ошибалась, говоря, что, если бы наши пленители захотели выудить из меня сведения, им не пришлось бы долго думать, как это сделать.

Время шло. Санджа вспоминала свою прежнюю жизнь и мать и вскоре затосковала. Я пыталась увести разговор в сторону, лавируя промеж тем, которые могли ее расстроить, подобно капитану, который проводит корабль между айсбергов. Впрочем, получалось у меня из рук вон плохо, и большую часть времени я лишь утешала девушку, которая столь многое потеряла.

Я не знаю, как долго пробыла в той темнице. Стражники не разговаривали с нами, и по тому, как часто они приносили нам еду, мы могли приблизительно судить, сколько прошло дней. Вскоре мой режим сна тоже сбился, и я окончательно потеряла счет времени.

А затем, пробудившись от очередного беспокойного сна, я увидела, как у решетки стоит стражник. Моя щека больно запульсировала.

– Выходи, – сказал стражник. Санджа спала в углу – или, скорее всего, притворялась, что спит.

Смысла сопротивляться не было. Я позволила стражнику крепко взять меня под руку и вывести из камеры за угол. На этот раз он не надел мне на голову мешок. Вместо этого он повел меня по узкой, плохо освещенной винтовой лестнице. Я гадала, насколько глубоко под землю уходит фундамент монастыря.

– Мне нужно промыть рану на щеке, – сказала я. Рана была горячей на ощупь. – Я подхвачу оспу, если этого не сделать.

– Заткнись, – сказал стражник.

Мы добрались до подножия лестницы. За проходом я увидела просторное подземелье с низким потолком и ребристыми сводами. Его освещали настенные светильники. Пол был выложен каменными плитами, влажными и покрытыми плесенью. Пока мы спускались, я увидела, что в глубину этот зал уходил на десятки или даже на сотни ярдов.

Там стояли четверо мужчин. Одним из них был Вогт. Еще двое держали оружие и были облачены в легкие доспехи. Их я не узнала.

А затем я закричала.

Четвертым, окровавленным и избитым, был Матас.