XX
Дары Культаара

С моих губ помимо воли сорвался тихий стон. Беспомощный, несчастный всхлип обреченной девушки. Пробирался ли ты, читатель, когда-нибудь туда, где тебе быть не дозволено? Случалось ли так, что твоя жизнь стояла на кону – или ты хотя бы думал, что это так? Если нет, тогда я не могу передать тебе, какой страх охватывает человека, оказавшегося в подобной ситуации. По моему опыту, страх этот хуже того, который испытываешь на поле боя, сражаясь насмерть. Битвы ужасны сами по себе, но этот ужас материален, и если ты вооружен, то твоя судьба хотя бы отчасти находится в твоих руках. Здесь же я была бессильна. Даже в самом лучшем случае, если бы оказалось, что Уолтер – настоящий организатор преступной схемы, а Фишер покровительствовал саварским храмовникам из благих, хотя и ошибочных, побуждений, обенпатре все равно вряд ли бы понравилось, что я влезла в его личные покои и рылась в его письмах.

– Ну же; мне что, весь вечер ждать? – нетерпеливо сказал Фишер. – Выходи, он ушел.

Потными, трясущимися руками я стала подтягиваться, чтобы вылезти из-под кровати. Я чувствовала себя так, словно шла на виселицу – хотя, если ситуация действительно была настолько плоха, как мне казалось, то повешение было бы не самым дурным исходом.

Я уже наполовину выползла из-под кровати, когда воздух прорезал второй голос:

– Ваше превосходительство, простите мою нерешительность. Я не слышала, как закрылась дверь.

Едва смея дышать и стиснув зубы с такой силой, что они чуть не растрескались, я быстро и осторожно заползла обратно под кровать. Я представила себе, как Дети стоят вокруг стола, бросают кости и двигают фишки, и лишь по счастливой космической случайности они дали мне передышку. Возможно, сработала моя молитва Культаару. Как бы там ни было, еще больших потрясений я бы не вынесла. Мне казалось, будто мое сердце вот-вот остановится.

– Идем в спальню, – сказал Фишер. – Одной Неме известно, как я устал.

– Кто к вам приходил? – спросила таинственная женщина. Я не узнала ее по голосу, но, похоже, это была одна из старших монахинь. – Я не расслышала, когда пряталась.

– Брат Уолтер, – устало сказал Фишер. Он приблизился к спальне, и его голос зазвучал громче. – Он уже много лет сидит занозой в моем боку. Проводит в монастыре какие-то тайные дела, суть которых я еще не до конца выяснил. А еще вынюхивает причины заподозрить других, как боров вынюхивает трюфели. Я уверен, что он наполовину безумен.

– Уолтер мне никогда не нравился. Как и большинству женщин. Он похотливый тип.

Теперь они оба вошли в комнату. Мои глаза были плотно закрыты. Я слышала, как кто-то из них сел на кровать.

– Довольно об этом. Не порти мне настроение.

– Ах, ваше настроение, – игриво сказала женщина. – Да вы и сами сегодня довольно похотливы.

Я слишком поздно сообразила, что сейчас произойдет. Я зажала уши ладонями, но это не помогло. Звуки поцелуев, стоны, шелест падающей одежды проникли в них, как нить в игольное ушко. Вскоре кровать задрожала и раздались хлопки плоти, ударяющейся о плоть, которые нельзя было спутать ни с чем. У Фишера было множество недостатков, но, к моему сожалению, недостатка выносливости среди них не было. Мне отчасти хотелось, чтобы меня поймали; самым отвратительным моим воспоминанием из Долины Гейл было то, что я вынесла этот ужас и, сама того не желая, случайно стала извращенкой.

Наконец обенпатре закончил извергаться в свою незадачливую любовницу. Я так и не узнала, кем она была. Несмотря на то что их сношение заняло целую вечность, мне пришлось утешать себя тем, что меня не поймали. Пока я ждала, монахиня оделась и ушла, а Фишер умылся и приготовился ко сну. Все это недолгое время меня мучил новый страх – я ждала, что обенпатре случайно что-нибудь уронит, эта вещь закатится под кровать, и он нагнется, чтобы поднять ее. Однако Культаар явно услышал мои молитвы, и мое укрытие, как и прежде, осталось непотревоженным.

Обенпатре потушил лампы у своей кровати, и спальня погрузилась во тьму. Как ни смешно, теперь самой большой опасностью стало то, что я сама могла уснуть. Невероятное напряжение, которое я испытывала весь последний час, вконец измотало меня; ковер под кроватью был мягким, а комната – теплой и темной. Тем не менее я заставляла себя держать глаза открытыми и вонзала ногти себе в бедро всякий раз, когда чувствовала, что усталость вот-вот одолеет меня.

Фишер, конечно же, вскоре уснул. Я подождала еще около часа, чтобы убедиться в этом, а затем, крадучись, пошла прочь из покоев. Мне казалось, что каждый мой шаг разносится эхом, словно удар церковного колокола, а каждый щелчок и скрежет моих костей гремит, как земля во время оползня. Я представляла себе, как Фишер лежит во тьме, но не спит, как на то указывало его медленное дыхание, а лишь притворяется и наблюдает за тем, как я удаляюсь. Я накручивала себя, ожидая, что его голос вот-вот пронзит тишину, и мне потребовалось все мое самообладание, чтобы не броситься к двери, не распахнуть ее и не убежать. Но, собрав остатки своего мужества, я прокралась в приемную, открыла и закрыла дверь и, быстрым шагом пройдя по лабиринту коридоров монастыря, вернулась в мою келью.

Улегшись на свою кровать лицом вниз, я истерически расхохоталась. Казалось, я целую вечность не могла остановиться. Из меня словно вынули пробку, после чего не смогли вернуть ее на место. Мне пришлось закрыть лицо подушкой – несмотря на то что толстые и каменные стены не давали звукам разноситься, я не смела рисковать, боясь, что меня услышат.

Наконец я достаточно успокоилась и смогла улечься на ночь. Я лежала во тьме, все еще скованная напряжением из-за пережитого, и не могла уснуть. Поэтому я продумывала, что делать дальше. Меня одолевал соблазн просто уйти отсюда, ведь монастырь не был тюрьмой, а я не была узницей и могла покинуть его в любое время. Но я чувствовала, что обязана остаться. Оглядываясь назад, кажется совершенно безрассудным, что я сразу же не выскользнула за ворота, но в то время всякий раз, когда мне что-либо удавалось, меня охватывало необъяснимое желание удвоить усилия. Поэтому мне было так сложно уйти от Вонвальта – всякий раз, когда я задумывалась об этом, какое-нибудь достижение или его похвала подпитывали мою гордость и убеждали меня в том, что я неправа.

Я решила разузнать побольше о брате Уолтере. Мне казалось, что это будет не так уж сложно, особенно по сравнению с тем, что я только что провернула. Брат Уолтер был не так хитер, и друзей у него в монастыре было немного. Я дала себе время до конца недели, чтобы выяснить, что он задумал. Если бы у меня не получилось узнать ничего стоящего, я бы ушла.

По крайней мере, таков был план.

Следующий день тянулся томительно. Я сообразила, что болезнь, длившаяся всего один день, не вызовет ничего, кроме подозрений, ведь благодаря ей я избежала множества скучных служб Дня Глупца. Так что я продолжала притворяться. Как и прежде, другие монахини хотели, чтобы я оставалась в своей комнате, поэтому день я провела, изнывая от скуки, листая Учение Немы, глядя в окно и бродя по комнате, как зверь в клетке. Я отчасти ожидала, что брат Уолтер придет и сунет в комнату свой нос, но он, похоже, послушался Фишера. Положение брата в монастыре явно было куда более шатким, чем думали остальные.

Шли часы. Солнце село, и Долину окутала тьма. Мне хотелось, чтобы поскорее настало время отходить ко сну и я смогла провести остаток своего заключения в беспамятстве. Но затем в молитвенное время, примерно через час после ужина, в мою дверь постучали.

– Входите, – сказала я. У меня во рту было сухо, и я осознала, что впервые за день что-то сказала.

Стучалась Эмилия. Она отворила дверь, скользнула внутрь, закрыла за собой и, жестом попросив меня молчать, прислушалась, не звучат ли в коридоре чьи-либо шаги. Было непривычно видеть ее в одной лишь ночной сорочке, без платка. Ее волосы оказались светлее, чем я думала, глядя на цвет ее бровей.

– Что, Казивар тебя побери, случилось? – спросила я. Мое сердце бешено колотилось, а кровь пела в жилах. – Из-за тебя нас обеих высекут.

Эмилия подошла к кровати и села. Я видела, что она расстроена.

– Насчет того, что произошло позавчера, – сказала она.

– Да?

Она открыла рот и снова закрыла его. Я терпеливо ждала. По опыту я знала, что ни строгие, ни осторожные расспросы не заставят ее открыться мне.

– Этот монастырь… темное место, – сказала она. В ее голосе звучала скорбь. – Меня ждет черное будущее.

Я едва сдержалась, чтобы не завопить. Моя голова пошла кругом, а мурашки побежали по телу с такой силой, что меня чуть не затрясло.

– Пропади моя вера, Хелена, ты в порядке? – спросила меня Эмилия. Моя неожиданная реакция удивила ее, и подавленность девушки как рукой сняло. Я не ответила. От страха мне стало дурно. Во время сеанса Грейвс сказал те же самые слова. Те же самые. Я как наяву видела его взгляд, взгляд Плута, которым он сверлил меня, когда произносил их.

– Хелена? – позвала меня Эмилия.

– Где ты услышала эти слова? – выдохнула я. С меня лился пот, я дрожала и была готова расплакаться. На меня сплошным потоком нахлынули воспоминания: сеанс, кошмары и испытанный мною ужас.

– Хелена, ты меня пугаешь, – сказала Эмилия. – В чем дело? Что я такого сказала?

Я сосредоточилась, заставила себя дышать ровнее и расслабиться, используя техники успокоения, которым меня научил Вонвальт. Казалось, прошло немало времени, прежде чем я снова смогла заговорить.

– Однажды я уже слышала то, что ты сказала. Те же самые слова, только говорил их… кое-кто другой. Это застало меня врасплох.

– Я не понимаю, – сказала Эмилия. – Мне их никто не говорил. Я и не думала, что они что-то значат. Просто сказала, что чувствовала.

Мое сердце все еще бешено колотилось, но спокойствие уже начало возвращаться ко мне. Я утерла пот со лба рукавом. До меня дошло, что Эмилия понятия не имеет, о чем я говорю. Продолжая расспрашивать ее об этом, я лишь привела бы ее в замешательство, а она только сейчас решила открыться мне.

– Прости, – сказала я, помотав головой и виновато улыбнувшись. – Просто мгновенное помутнение рассудка. Пожалуйста. – Я жестом попросила ее продолжить. Она смотрела на меня настороженно.

– Я была служанкой, – сказала она. – Мой хозяин был добрым человеком, но он внезапно умер, будучи в долгах, и меня вышвырнули на улицу. Мне было больше некуда идти, а здесь ко мне поначалу относились хорошо. Обенпатре Фишер – хороший, благочестивый человек. Он не знает, что творится в глубинах монастыря.

Я нахмурилась.

– О чем ты? – спросила я. Мне пришлось сдержать себя, чтобы не спросить о брате Уолтере.

Эмилия огляделась. Тишина окутала нас, как одеяло. Никто не шевелился.

– Здесь обитают плохие люди, – прошептала она. – Я не знаю, чем именно они занимаются. Но их больше одного. Они пользуются старыми подземельями. Роятся там, как пчелы в улье.

– Кто они такие? – спросила я столь же тихо.

– Они не посещают службы, как все остальные. У них словно есть какое-то особое разрешение. Я знаю лишь одного. Порой я его вижу. Они, как и мы, носят пурпурные рясы; так их сложнее распознать. Да и зрение у меня не самое хорошее.

– Что за подземелья? – спросила я. – Здание, как я вижу, старое. Почти что замок.

– Именно, – сказала Эмилия. – Здесь не всегда был монастырь. Оно очень старое, туннели уходят глубоко в скалу.

– Откуда ты это знаешь? Ведь туда наверняка запрещено спускаться.

Эмилия ненадолго замолчала.

– Один из них пытался надо мной надругаться, – тихо сказала она. У меня внутри все сжалось. В мире существовало множество гнусных подонков, желавших воспользоваться отчаявшимися юными девушками. В Мулдау мне и самой нередко доводилось сталкиваться с нежелательным вниманием. Но у меня был крутой нрав – по крайней мере, тогда. По Эмилии же было непохоже, чтобы она обладала уличной смекалкой. То, что кто-то пытался надругаться над ней, да еще и в месте, которое должно было стать для нее тихой гаванью, наверняка безвозвратно уничтожило ее веру в силы добра.

– Как это произошло? – спросила я. – Подробности можешь не рассказывать. В моей работе с таким приходится сталкиваться довольно часто.

– У него не получилось, – резко сказала она, внезапно разозлившись. Впрочем, ее пыл вскоре потух, как уголек в ведре воды. – Я пнула его… туда.

Я улыбнулась, услышав это.

– Умница, – сказала я.

– Это произошло в складских помещениях. Ты ведь знаешь, что монастырь запасает еду для Долины на случай, если когда-нибудь наступит голод.

Я кивнула. Такая практика казалась мне устаревшей, ведь зачем нужно было складировать продукты, если через город проходил столь колоссальный объем торговли, а сованское владычество принесло провинциям заветную стабильность.

– Я убежала от него. Я была так напугана, что неслась куда глаза глядят. Наверное, я разок-другой свернула не туда, потому что оказалась в каком-то туннеле или коридоре. То место было мне незнакомо, и я не успела опомниться, как оказалась в старых подземельях. Я даже не знаю, известно ли о них обенпатре Фишеру. Там очень влажно и противно.

Я ничего не сказала. Вонвальт научил меня, что порой лучше позволить человеку говорить и изредка что-то уточнять у него, а не засыпать вопросами, как бы ни хотелось это сделать.

– Так вот, там, в камерах, были заперты люди. По крайней мере, в одной из них. Я видела, как из-под двери сочился свет. Я была напугана и не знала, что мне делать. Затем из-за другой двери послышались голоса. Я не удержалась, подошла и заглянула в щель.

– Что ты увидела?

– Там были мужчины в монашеских одеяниях, но я не видела их прежде. Они пересчитывали деньги, огромные кучи монет. Они делали записи в больших книгах и взвешивали монеты на весах. Затем они клали их в мешки из-под зерна. Один сказал, что некий Таннер медлит. Я только потом сообразила, что они говорили о том подонке, который напал на меня. Больше я не осмелилась задерживаться; я побежала обратно, туда, откуда пришла. Того Таннера я не повстречала. Мне повезло. Я вернулась в складские помещения, а оттуда поднялась в монастырь.

– Когда все это произошло?

– Меньше двух недель назад.

– Ты кому-нибудь об этом рассказывала?

– Нет. Никому. Я боялась.

– Почему же ты говоришь об этом мне?

– Потому что ты служишь Правосудию.

– Больше нет, – сказала я.

– Я тебе не верю, – сказала она. – Знаешь, остальные ведь о тебе толкуют. Они говорят, что слуга твоего Правосудия все еще в городе. Они говорят, что расследование гибели леди Бауэр еще продолжается. Ходят слухи, что вы проводили некромантский ритуал. Это правда, что Правосудия умеют говорить с мертвыми?

Я пропустила последний вопрос мимо ушей.

– Почему ты думаешь, что я все еще служу ему? – Я указала на шрам на моей голове. – Я оставила службу. Я слишком многого натерпелась…

– Я тебе не верю, – сказала она. – Мне кажется, ты врешь. Других ты убедила, возможно, даже обенпатре Фишер тебе поверил, но не я. Ты явно не веришь в богов, а просто притворяешься. Ты рассеянна, словно ищешь что-то. И мне кажется, что ты ищешь именно то, о чем я тебе только что рассказала.

– Нет, – сказала я. – Ты ошибаешься.

– Ты должна их остановить, – сказала Эмилия, внезапно схватив меня за рукав. – Я не смогу обрести покой, пока они здесь. Я хочу спокойной жизни. Я просто хочу… прожить мои дни здесь, в удобстве. Другого выбора у меня нет. Ни один дом не возьмет меня в служанки. Но здесь я схожу с ума. Я шарахаюсь от каждой тени. Я боюсь оставаться одна. – Она снова начала плакать.

Какое-то время я изучающе смотрела на нее. То, что Эмилия пришла ко мне сейчас, наверняка не было случайностью. Она сказала, что Фишер вряд ли знал о подземельях, и это показалось мне очень странным. Я также помнила, что именно Фишер велел ей присматривать за мной во время первого месяца в монастыре. Не обманывала ли она меня? Если так, то она была очень хорошей притворщицей, да и ее доводы звучали здраво. Если Эмилия действительно думала, что я могу ей помочь, то не было ничего удивительного в том, что она рассказала о своих невзгодах мне, а не кому-либо еще.

Но ведь это могла быть и проверка на то, не шпионка ли я на самом деле. Я понимала, что должна сказать в таком случае: что я не могу ей помочь; что я правда ушла от Вонвальта и покинула службу, желая забыть о той части моей жизни. Что ей нужно поговорить с обенпатре Фишером и рассказать ему о своих опасениях. Мне следовало притвориться, что я ничего не понимаю, и извиниться.

Однако я смотрела на нее и видела несчастную юную девушку, на месте которой в иных обстоятельствах могла оказаться я; девушку, на которую напали. На которую напали не единожды, а дважды, и которая отчаянно хотела освободиться от всего этого.

Поэтому я сказала:

– Я могу тебе помочь. Ты права, за этим я и пришла сюда.

И, к моему облегчению, она зарыдала еще сильнее и наклонилась, чтобы крепко меня обнять. Она устроила впечатляющее представление. И я полностью ему поверила. За мной пришли несколькими часами позже, в глухой ночи.