XXVII
Вкус битвы

Я не знаю, как долго мы ждали в той влажной, холодной тюрьме, но вряд ли прошло более нескольких минут. Признаю, большую часть времени я плакала и молилась Неме. Звуки битвы, крики, звон скрестившихся мечей и пик, грохот лошадиных копыт по булыжной мостовой – эта адская какофония чуть не свела меня с ума.

Все это время Фишер и Вогт орали на нас из своих камер в комнате по соседству. Когда они поняли, что Брессинджер не собирается просто казнить их на месте, и почуяли, что сейчас их спасут, они осмелели и начали осыпать нас насмешками и угрозами. Я не стану тратить дорогие чернила и повторять их; достаточно лишь сказать, что своими словами они полностью раскрыли свои гнусные, безбожные натуры. Из всех троих лишь Бауэр продолжал молчать. Он был сломлен, преисполнен ненависти и раскаяния.

Первый удар в дверь заставил меня вскрикнуть. Затем в нее начали бить часто и громко. Я сжала кинжал с такой силой, что стало казаться, будто кожа моих пальцев сейчас разорвется. Дверь начала поддаваться, стремясь сорваться с петель, и затрещала под мощным натиском. Брессинджер встал между ней и мною и выставил перед собой свой грозодский клинок.

– Не бойся, Хелена, – сказал он через плечо. – Я не позволю, чтобы с тобой что-либо случилось.

Дверь наконец сорвалась с петель. Закованные в сталь пальцы отшвырнули треснувшее дерево в сторону и сняли перекладину со скоб. Трое солдат Вестенхольца ворвались внутрь. Их сюрко уже были запятнаны кровью. За ними я увидела кавалеристов, с ликованием рубивших горожан.

Брессинджер не стал терять время. Он сразил первого же солдата, воткнув ему меч в глазницу. Тот рухнул на пол, как мешок с навозом. Оставшиеся двое грязно выругались. Один замахнулся мечом наудачу и попал Брессинджеру по левой руке, почти полностью отрубив ее. Брессинджер взревел и убил солдата, полоснув его мечом по горлу.

От третьего Брессинджер попятился, тяжело дыша и ругаясь по-грозодски. Его рука безжизненно болталась на тонкой полоске плоти. Кровь лилась из раны алым ручьем. В тот миг я поняла, что ради спасения мне придется подвергнуть себя опасности, как бы это ни претило всему моему естеству. Ощутив внезапный прилив сил и безумства, я закричала и бросилась на третьего солдата сбоку, отвлекая его и давая Брессинджеру возможность провернуть классический имперский финт мечом – то есть нанести ему укол под мышку и пронзить прямо в сердце. Глаза солдата расширились, его вонючее дыхание ударило мне в лицо, и он рухнул на пол.

– Nyiza! – выругался Брессинджер, затем выдал поток грозодских слов, которые я не поняла, и закончил все, несколько раз повторив по-саксански: – Да ну на хер! – Все это время он с ужасом глядел на свою отрубленную руку.

– Дубайн! – закричала я. Я ощущала себя так, словно в меня ударила молния. Я тряслась, мне было дурно, но одновременно с этим я ощущала странный восторг.

– Отрежь ее, – сказал Брессинджер, кивая на свою руку. – Скорее, пока я не почувствовал боль!

Я попятилась. Одна лишь мысль об этом вызывала у меня отвращение.

– Не могу, – пробормотала я.

– Ты должна! – рявкнул Брессинджер. Кровь в ужасающих количествах вытекала из раны, обливала его болтающуюся руку и собиралась в большую лужу на полу. – Скорее, или я умру!

– Ох, проклятье… – застонала я. Бросившись вперед, я быстро, неумело прорезала полоску плоти, подобно мяснику, нарезающему филе. Рука хлопнулась на пол, как большая мертвая форель. Кровь забрызгала мое платье, и я ощутила, как к горлу подкатывает тошнота. Но у меня не было времени размышлять об этом.

– Сзади! – выдавила я. В дверях возник еще один солдат. Брессинджер отразил тычок его копья раз, еще раз, а затем отсек наконечник от древка. Солдат бросил древко и попытался выхватить меч из ножен, но Брессинджер снес ему макушку головы, так что мозг задымился на холодном дневном воздухе, как вскрытое вареное яйцо.

– Перевяжи, быстрее! – сказал Брессинджер, снова подставляя мне кровоточащий обрубок. Непослушными, трясущимися руками я оторвала полоску ткани от моего платья и перевязала то, что осталось от его руки.

– Туже! – рявкнул Брессинджер. Вены на его шее вздулись. Я и представить себе не могла, насколько ему больно. – Туже! – заорал он.

Я затянула узел так туго, как только могла. Кровь перестала течь. Лицо Брессинджера было жутко бледным, его губы посинели. Он повернулся и прислонился к столу.

– Нет. Нет, похоже, для меня уже все, – сказал он. Его голос звучал устало.

– Нет, – сказала я исступленным от страха и тревоги голосом. – Нет, Дубайн, ты должен держаться. Помнишь, что ты говорил, а? Что никому не позволишь мне навредить? Так как же ты это сделаешь, если будешь мертв?

Он улыбнулся.

– Да, это я говорил. – Затем он оттолкнул меня в сторону, потому что в дверях возник кто-то еще.

– Стой! – проорал ворвавшийся внутрь человек. Я резко повернулась. Это был Вонвальт. Он где-то скинул свою судейскую мантию и держал в руке меч одного из стражников. Его белая блуза и короткие штаны были запятнаны кровью.

– Сэр Конрад! – воскликнула я. От радости и воодушевления меня пробила дрожь.

– Дубайн! – сказал Вонвальт, глядя на жуткую рану пристава и лежавшие вокруг трупы солдат. Судя по виду, он был не в себе. – Ты в порядке?

Брессинджер даже умудрился коротко хохотнуть.

– А сами как думаете?

– Тебе руку оттяпали, – сказал Вонвальт.

– Ага, вот теперь сообразили. Но арестованные живы.

Вонвальт сжал здоровое плечо своего старого друга. Его лицо приобрело убийственное выражение.

– Отлично сработано. Нам нужно скорее уходить. Люди сэра Радомира дерутся храбро, но я не знаю, кто одержит верх. Они еще не погибли лишь благодаря дорогим доспехам, в которые их облачил лорд Саутер.

Он прошагал мимо меня, вошел в комнату, где находились камеры, и я услышала скрежет сдвигаемых засовов.

– На выход, – прогремел Вонвальт. В дверях возник Фишер, напуганный и сбитый с толку. Я с удовольствием смотрела на то, как Брессинджер схватил его оставшейся рукой и отшвырнул на другой конец комнаты. Фишер споткнулся о трупы и неуклюже упал на пол, жалко вскрикнув.

Затем я обмерла. Воздух сотрясли крики, от которых кровь стыла в жилах. На миг я подумала, что это – воинственный клич солдат, штурмующих тюрьму, но сразу же с ужасом осознала, что это кричат Бауэр и Вогт.

– Что? – пробормотала я, напуганная и сбитая с толку. Крики прекратились, сменившись бульканьем, хрипом и гротескным звуком стали, разрубающей плоть.

Я пробралась в соседнюю комнату. Поначалу я ощутила сильный запах дерьма и крови и лишь затем увидела сцену, их породившую. Я отчетливо помню ее по сей день. Вонвальт стоял над телами Бауэра и Вогта. Они были разрублены на куски. Их руки, которыми они тщетно пытались защититься от ударов, были располосованы в клочья. Кровь широкими дугами забрызгала стены. Это нельзя было назвать казнью, даже незаконной; это была кровавая резня.

– Это – правосудие Императора, – сказал Вонвальт, увидев выражение ужаса на моем лице. – Не бойся, Хелена. Я был вправе так поступить. У нас нет ни времени, ни сил, чтобы увести их с собой.

Наконец тошнота взяла верх. Съеденный мною скудный завтрак и полкружки болотного эля очутились на полу, прибавив к смеси отвратительных запахов свой. Вонвальт не обратил на меня внимания. Он вытер меч о штанину и вышел в основное помещение.

– Сэр Конрад… – Я услышала, как Брессинджер начал говорить, но его прервали. Я повернулась, шатаясь, вышла в вестибюль и увидела, как Вонвальт надвигается на сжавшегося в комок обенпатре.

– Не надо, – хрипло попросила я. Так странно. Я думала, что буду упиваться гибелью этих людей. Но то, что происходило сейчас, было злодеянием. Утрата Августы привела к тому, что Вонвальт больше не был связан тем, во что когда-то верил. И я не хотела в этом участвовать. Я бы согласилась в тот же миг отпустить и Вогта, и Бауэра, если бы это вернуло прежнего Вонвальта.

Вонвальт сплюнул, подойдя к жалкому священнику.

– Что связывает вас с Клавером? – Голос Императора врезался в Фишера как таран. Из носа обенпатре полилась кровь. Он ахнул.

– Я давал ему деньги, – тяжело дыша, произнес он.

– Сколько?

– Слишком… слишком много, не сосчитать… Хр-р-р… Тысячи марок!

– Зачем?

– Чтобы снабдить армию храмовников! – завизжал Фишер.

– Зачем нужна эта армия? – проревел Вонвальт, но он зашел слишком далеко. Фишер прижал руку к груди, и его глаза закатились.

– Вы убили его, – прошептала я. По моему лицу текли слезы.

– Не драматизируй, Хелена. Вовсе я его не убил, – сказал Вонвальт и указал мечом на грудь Фишера. – Смотри, он все еще дышит.

Сэр Конрад резко повернулся, когда через входную дверь до нас донеслись звуки приближающейся битвы.

– Нема, – выругался Вонвальт. Он повернулся к Фишеру, затем снова к двери. Поморщился. – Я хотел выудить из этого подлеца больше.

– Пожалуйста, – сказала я, желая поскорее покинуть здание тюрьмы. – Нам нужно идти. – Я не хотела видеть, как Вонвальт убивает Фишера, беспомощно съежившегося на полу.

Вонвальт вздохнул и со злостью сунул меч в ножны, висевшие сбоку на спешно нацепленном ремне.

– Будем надеяться, что, когда мы вернемся, он все еще будет здесь. – Он шагнул ко мне. – Пора идти. – Он попытался схватить меня за руку, но я отвела ее в сторону.

– А как же Дубайн? – спросила я срывающимся голосом. Вонвальт посмотрел на Брессинджера, повалившегося набок и неуклюже лежавшего на столе. Несмотря на все мои старания, его рубаха вся пропиталась алой кровью, а его кожа стала бледной как полотно. Сомнений не было никаких – он умер.

– Его больше нет, – сказал Вонвальт так, словно мой вопрос сбил его с толку. Он будто бы говорил о совершенно чужом нам человеке.

– Мы не можем оставить его здесь, – сказала я. Слезы свободно полились у меня по лицу. По крайней мере, отчасти я плакала из-за чувства вины, потому что, как бы сильно я ни любила Брессинджера, я понимала, что мы не уйдем далеко, если потащим по улицам его тяжелое тело.

Вонвальт вопросительно посмотрел на меня и резким жестом указал на своего старого друга.

– Он мертв, Хелена. И если только ты не желаешь присоединиться к нему в загробном мире, нам нужно немедленно уходить.

Отрицать логику в жестоких словах Вонвальта было невозможно, но они все равно ужаснули меня. Я неохотно протянула ему руку, и Вонвальт, не говоря больше ни слова, грубо схватил меня за запястье и потащил через разбитую дверь.

Снаружи царил точно такой хаос, какой и предсказывало мое воображение. Люди Вестенхольца прорвались через немногочисленных городских стражников и теперь предавали город огню, словно имели дело с восставшими язычниками в Северной Марке. С жителями Долины Гейл, гражданами Сованской империи, расправлялись на месте. Добровольческих отрядов сэра Радомира нигде не было видно. Я увидела женщину средних лет, шедшую как в тумане. Казалось, что она цела; но затем она повернулась, и я увидела, что с другого боку большую часть ее лица срезало кавалерийской саблей. За зданием суда я увидела небольшую группу пехотинцев, насмехавшихся над горящим мужчиной, который корчился и вопил, тщетно пытаясь сбить пожиравшее его пламя. Чуть дальше, у Вельделинских врат, я увидела городского стражника, который в приступе безрассудной храбрости бился с одним из рыцарей Вестенхольца. Рыцарь был полностью закован в латы и орудовал двуручным мечом. Одним ужасающим взмахом он отрубил стражнику обе ноги, так быстро, что отсеченные ниже колена части остались стоять вертикально, в то время как остальное туловище рухнуло наземь. Стражник умер прежде, чем успел удариться о булыжники.

Слушая краткие и не очень подробные рассказы Вонвальта и Брессинджера о Рейхскриге, я всегда гадала, как бы я повела себя в подобных обстоятельствах. Я была смекалистой и храброй и всегда воображала, что стала бы отважно сражаться. Да и опасность была мне теперь не чужда – я столкнулась с ней в казначействе, в кабинете Грейвса и всего несколько минут назад в тюрьме с Брессинджером. Пусть я не совершила никаких поразительных боевых подвигов, но я и не убежала.

Но, как оказалось, битва – а точнее, резня, которая происходила в тот момент, – имела свойство полностью пересиливать рассудок человека. Перед лицом этих ужасов я впала в ступор. Я могла, не дрогнув, взглянуть на мертвеца, лежавшего на столе в подвале врача, или посмотреть казнь до самого конца. Но все эти события, хотя и были по-своему ужасны, занимали лишь краткие мгновения, и разум мой был заранее готов к ним. Увидев же, как воины Вестенхольца жестоко расправляются со стражниками и жителями Долины Гейл, я остолбенела. Кажется, я никогда не чувствовала себя столь беззащитной и не ощущала такого животного страха, как в те минуты. Казалось бы, меня должно было охватить неудержимое желание бежать, но случилось обратное. Я чувствовала себя так, будто кто-то прицепил к моим ногам свинцовые грузы; мои руки ослабели, в груди ощущалась тяжесть, и каждый вдох давался с трудом. В тот миг я внезапно осознала, что стала для Вонвальта столь же мертвым грузом, как и безжизненное тело Брессинджера, оставшееся в тюрьме.

– Хелена, пригнись! – проревел Вонвальт, и, судя по тону, уже не в первый раз. Он сбил меня с ног, и сабля рассекла воздух в том месте, где секунду назад находилась моя шея. В своем забытьи я даже не услышала грохот копыт боевого коня.

Я ударилась локтями о булыжную мостовую, и боль вывела меня из транса. Я дико замотала головой, озираясь по сторонам и слыша собственное хриплое дыхание. Вонвальт лежал на земле рядом со мной, потирая затылок, и на один страшный миг я подумала, что сабля прорубила ему череп. Но он посмотрел на руку, и, к нашему обоюдному облегчению, крови на ней не оказалось.

– Идем, – сказал он. Вонвальт выглядел так, словно происходящее было ему омерзительно, но он не был взволнован или напуган. Его хладнокровие остудило мой собственный страх, и я внезапно поняла, как прославленным военачальникам удавалось вдохновлять своих солдат на совершение невероятных подвигов. Одно лишь слово, произнесенное почти равнодушно, совершенно меня преобразило. Несмотря на то что каждый нерв в моем теле был натянут и колебался, как задетая струна, а кровь бурлила в моих жилах, я доверчиво ухватилась за Вонвальта, почти боготворя его. Столько лет прошло с тех пор, но я все еще помню тот заряд чувств; он подействовал на меня даже сильнее, чем то, что я испытала, когда сэр Радомир велел Вестенхольцу и пяти сотням его воинов валить на хер от стен города.

Я оттолкнулась от земли и бросилась вслед за Вонвальтом. Поначалу мне казалось, что воины Вестенхольца уже поубивали всех, кто попался им на глаза, однако теперь я увидела, что вокруг нас повсюду шли небольшие схватки. Немногие выжившие городские стражники и разношерстные отряды вооруженных добровольцев отчаянно пытались сдержать поток солдат Вестенхольца, рвавшихся в город, однако они дорого за это платили. На каждого мертвеца в ливрее Вестенхольца я видела двоих или троих убитых жителей Долины.

Мы добрались до конца улицы, где в небо вздымался большой неманский храм из известняка. Один пехотинец яростно ткнул в Вонвальта копьем, которое тот разрубил своим коротким мечом пополам. Он однажды говорил мне, что ключ к победе над копейщиком заключался в том, чтобы как можно скорее миновать острие и сократить расстояние, лишая противника преимущества. Именно это теперь произошло у меня на глазах: Вонвальт неловко, но успешно врезался в солдата и сбил его с ног. После этого сэру Конраду оставалось лишь несколько раз вонзить меч в грудь и шею противника, пока тот не умер. Это было совсем не похоже на то, как искусно Вонвальт фехтовал с Брессинджером, и скорее напоминало то, как сэр Радомир сражался в монастыре. Похоже, настоящие сражения велись куда более хаотично и почти по-дилетантски, с неуклюжими рубящими и колющими ударами и без эффектных движений, которыми изобиловали тренировочные бои.

Еще один рыцарь, находившийся поблизости, отвернулся от свежего трупа и двинулся на Вонвальта. Я закричала и, не думая, швырнула в него свой кинжал. Тот с громким металлическим звоном ударился навершием о шлем, подарив Вонвальту несколько драгоценных секунд, за которые он успел подняться и вонзить меч во внутреннюю сторону бедра противника, под промежность. Рана была страшной, и рыцарь рухнул на колени, после чего Вонвальт быстро снес ему голову.

Пошатываясь и жадно глотая воздух, Вонвальт поднялся на ноги. Меч он не убрал. Я проследила за его взглядом и увидела, что рыцари и дружинники Вестенхольца начали перегруппировываться. Вельделинские ворота были теперь полностью открыты, а торхаус и окружающие стены усеивали тела в горчично-желтых с голубым одеждах Долины Гейл. Все было безнадежно.

– Это конец, да? – спросила я, завороженная ярким, ревущим оранжевым пламенем, взмывающим в серое небо. Наступила жуткая тишина. Те жители города, которым не посчастливилось выйти на улицу, были безжалостно убиты, остальные бежали или спрятались. Теперь же прохладный дневной воздух заполняли лишь цокот копыт, скрежет латных башмаков о мостовую и треск горящих деревянных балок.

– Да, похоже, что так, – сказал Вонвальт. Я повернулась к нему. Конечно, я не ждала от него вдохновляющих речей, но такой ответ ошеломил меня. Впрочем, этого следовало ожидать. По натуре своей Вонвальт был несентиментальным, прагматичным человеком.

Наш единственный путь к отступлению – глубже в город, к восточной его части, – теперь перекрывал крупный отряд пехотинцев. Утолив свою жажду крови и узнав Вонвальта, они не пытались вступить с ним в бой. Вместо этого они окружили нас, дожидаясь, когда подойдут их командиры.

– Хелена, – негромко сказал Вонвальт. Он был наготове, стоял в полуприседе, держа в правой руке меч. На его некогда безупречно чистой белой судебной блузе запеклись кровь и грязь, по лбу стекал пот, волосы и борода были растрепаны и всклокочены. – Думаю, мне не нужно говорить тебе, какие ужасы нас ждут. Они пойдут на многое, лишь бы сделать наши смерти настолько мучительными и страшными, насколько возможно. И я хорошо знаю солдат; мне жаль это говорить, но когда они увидят тебя, то поначалу у них на уме будет вовсе не убийство. – Он выпрямился, чуть опустив меч. Посмотрел мне прямо в глаза. – Я могу положить этому конец прямо сейчас, если захочешь.

Я не могла поверить в происходящее. Когда я заговорила, мне казалось, что я задыхаюсь.

– Вы собираетесь убить меня? – спросила я. Мой голос звучал надрывно, словно я вот-вот потеряю рассудок.

– Такая смерть была бы милосердной, – сказал Вонвальт спокойно и терпеливо, словно объяснял мне смысл запутанного закона. – Ты ничего не почувствуешь, Хелена. Пожалуйста, пойми, ничто не причинит мне большей боли, но лучше это сделаю я, и быстро. Они же сотворят с тобой неописуемые злодеяния.

Я огляделась, ища хоть какой-нибудь путь к спасению, но, конечно же, ничего не нашла.

– Может быть, мы еще выберемся, – неуверенно, даже отчаянно сказала я. На самом деле я не хотела, чтобы меня убивал ни Вонвальт, ни кто-либо еще, даже несмотря на то что он рассуждал верно.

Наше внимание привлекла процессия закованных в доспехи рыцарей, которые двигались по дороге в нашу сторону. Они окружали тщедушного человека, которым мог быть только Клавер – хотя одной лишь Неме было известно, от кого они собирались его защищать.

– Сэр Конрад, – обратился к нему Клавер, когда рыцари расступились, полностью открыв его. Он широко развел руки, указывая вокруг себя. – Посмотрите, к чему привело этот город ваше упрямство. Ваша ересь.

Вонвальт скривился. Он снова опустился в полуприсед, крепче перехватив меч.

– Я не намерен обмениваться с тобой бессмысленными колкостями, священник, – зло процедил Вонвальт. – Если для того, чтобы завершить свое безбожное дело, тебе осталось убить лишь меня, тогда покончи с этим поскорее.

Клавер усмехнулся.

– Вы ошибаетесь, милорд Правосудие. Однажды вы сказали мне, что вы и только вы будете решать, что является насмешкой над законами Совы. Точно так же я и я один буду решать, что безбожно, а что нет. И все это… – он указал на горящие дома и изрубленные трупы вокруг, – …происходит по воле Богини.

Вонвальт с отвращением фыркнул.

– Я не знаю, какой яд ты влил в уши этим людям, раз они столь послушно следуют за тобой, но даже слепец увидел бы, что все это сотворено кровавой рукой князя Преисподней. – Он указал острием своего меча на отряд рыцарей, окружавших Клавера. – Давай, прикажи своим ручным идиотам убить меня. Я больше не вынесу твоего крысиного писка.

Клавер выпрямился во весь рост. Он проигрывал в этом разговоре, и его это явно бесило. Ему подчинялись полтысячи солдат, но он все равно не мог превзойти Вонвальта.

– Почему вы решили, что я хочу вас убить? – с притворной веселостью сказал Клавер. – Вы отправитесь с нами в Сову. Станете примером для всех остальных. – Несколько секунд священник притворялся, что размышляет. – Возможно, вас повесят прямо на вратах Волка.

Вонвальт слегка сместил вес, и я тут же поняла, что сейчас произойдет. Прежде чем я успела что-либо сказать или сделать, он бросился прямиком на Клавера. Нападение было безнадежным и привело бы лишь к гибели Вонвальта, но он, конечно же, именно этого и добивался.

Из моего горла уже готовился вырваться запоздалый крик, как вдруг Вонвальт остановился. Не так, как если бы он передумал нападать и сам замедлился; и не так, как останавливаются убитые, будучи насаженными на пику. Он просто… замер, прямо в движении, словно гигантская невидимая рука заставила его застыть на месте.

Собравшиеся вокруг солдаты хором ахнули. Я моргнула, а затем протерла глаза. Казалось, что сам мир прекратил свое вращение или само время остановилось, но только в том месте, где находился Вонвальт. Я лихорадочно замотала головой, глядя по сторонам и пытаясь понять, что произошло. Наконец я заметила, что лицо Клавера приобрело крайне напряженное выражение. Вены на его лбу вздулись, и он задрожал всем телом, словно на него взвалили невообразимую тяжесть.

Вонвальт был прикован к месту точно так же, как перед этим Августа на городской стене. Он тоже слегка дрожал, и я видела, что все его тело напряглось, словно он изо всех сил старался вырваться. Лишь его глаза были свободны от чар. Они вращались в глазницах, как мраморные шарики, и впервые за долгое время Вонвальт выглядел по-настоящему напуганным.

– Сэр Конрад, – выдохнула я, недоверчиво качая головой.

Затем случилось невозможное: Вонвальт начал подниматься в воздух. Солдаты снова ахнули. Их латы, мечи и щиты загремели, когда все попятились, а лица исказили недоверчивые, встревоженные гримасы. Воздух наполнился необычным, пульсирующим звуком, похожим на рокот далекого землетрясения. Я ощутила во рту привкус крови. От Клавера, подобно щупальцам неосязаемой тьмы, расходилась зловещая, мистическая энергия. В моих ушах раздался шепот, похожий на жужжание насекомых.

– Вы… даже не можете… вообразить… какие ужасы… вас ждут, – выдохнул Клавер. Его глаза стали совершенно белыми. Он трясся, словно в припадке. Каждая вена в его теле вздулась, словно жилы пытались прорвать кожу и вырваться наружу. Что же люди Вестенхольца обрушили на наш мир? Что за темные силы они освободили от оков?

Если до этого тишина казалась странной и зловещей, теперь она стала абсолютной. Я знала, что Орден магистратов хранил несколько старинных рукописей, которые содержали под своими обложками тайны могущественных чар, и держались эти рукописи под замком в Библиотеке Закона в Сове. Заполучив способность контролировать человека одной лишь силой мысли, Клавер стал самым опасным человеком в известном мире. Если у меня еще оставались сомнения в том, насколько важно было остановить его, в ту секунду они развеялись окончательно.

А затем звук боевого рога заставил всех вздрогнуть и выйти из этого всеобщего оцепенения, пронзив его, как кинжал легкое.

Барон Хангмар наконец подоспел на помощь.