«Констебль», пустота и мыши…

После переселения из окопа в домашние условия подвала я стал скучать по окопам, как сельский житель после переезда в город. Меня как колхозника тянуло к земле, но, когда я долго ковырялся в ней, меня тянуло в цивилизацию подвала. Мне сложно было постоянно сидеть на одном месте, и я регулярно, чтобы перерабатывать свои чувства, бегал на позиции. Это помогало отбивать точки, в режиме онлайн видеть все своими глазами, контролировать ситуацию и общаться с бойцами, которые видели, что их командир с ними. Это снимало тревогу и не давало надолго зависать в состоянии пустоты, которое навалилось после последних штурмов. Это была даже не пустота, а сильная моральная усталость. Я специально пришел один забрать свои вещи с моей позиции под стелой и присел там, размышляя и вспоминая последние три месяца. Было хорошо и грустно одновременно. Это было мое место силы. Место, где творилась моя история и история нашего подразделения. Я вспомнил, как «Зеф» притащил первого пленного, как мы взяли украинскую станцию с голосом этой «Бланки», как мы радовались, когда убили грузинского командира и когда «затрехсотило» тридцать американцев. «Моряка», «Цистита», который умирал у меня на руках…

– Спасибо, Боже, что оставил меня в живых, что дал мне возможность пережить это все!

– Молишься? – проснулся внутри меня и встрял вояка. – А я стал какой-то сухой и жесткий… Хотя, может, это и правильно? Эмоции разрушают солдата, – с каким-то тихим отчаянием проговорил он. – Я перестал запоминать людей, которые приходят ко мне в подразделение. Я не хочу ничего знать про них и привыкать к ним. Они стали просто цифрами в книге учета личного состава.

– Десять сессий с хорошим психотерапевтом, и все пройдет. Ты переработаешь материал, как это было уже не раз, – стал поддерживать вояку гражданский. – Придет время, если нам посчастливится выжить, и эти люди оживут, и ты вспомнишь всех, с кем ты тут был и благодаря кому ты жив.

– Нужно попросить командира, чтобы дал мне помощника или сделал командиром кого-то другого…. А я буду заниматься административной работой, или в штурм ходить. Я устал от долбоебов, от необходимости все контролировать и объяснять… Я устал. Просто устал.

– Ребята есть рядом. Рома «Абакан», Женя «Айболит», «Горбунок», «Бас». Командир. Он хоть и орет, но ты же видишь, что он к тебе со всей душой.

– Это хорошо, что они есть… Но чем ближе город, тем мне страшнее. И мысли эти: «Ты можешь выжить и нужно быть осторожнее». А вдруг я трус на самом деле? И просто прикрываюсь масочкой?

– Ты же знаешь, что это не так. И остальные знают.

Гражданский ударил вояку в плечо кулаком.

– Мы сможем, братан. И напишешь про них всех книгу, чтобы люди знали, с чем нам пришлось столкнуться. Чтобы они знали, как заключенные превращались в героев, а «герои» в трусов.

Если бы мне задали вопрос «А кто лучше всех воевал под Бахмутом?», я бы не задумываясь ответил, что зеки. Несмотря на весь мой скепсис и злость на некоторых из них, эти ребята проявили лучшие черты человеческого характера, и каждый из них достоин и медали «За отвагу» и «Ордена Мужества»!

– Ты же видел в Чечне всех этих жополизов, которые медали и ордена получали не за бои, а за то, что знали, как правильно угодить! – распалял себя вояка. – Помнишь этого, который не смог даже гранату разобрать, и ему пальцы оторвало? А потом его за «разминирование» орденом наградили… А пацанам, которые реально в горах лазили, хоть бы грамоту пионерскую дали.

– Видел, конечно. Но от того, что мы будем переживать обо всем, разве что-то измениться. Ты же про себя знаешь, что ты не такой? А остальное… Бог им и совесть судьи. Посидел, поно-стальгировал, посокрушался о вселенской несправедливости? – подбодрил гражданский военного. – Пора выдвигаться. Нам с тобой еще тут долго колупаться.

Наши и украинские солдаты умирали во благо своих целей: отстоять Родину, получить свободу, доказать себе и другим, что твоя жизнь имеет смысл. Если человек верит в то, что он делает, этот процесс будет бесконечен. Забери у человека его цель, и мотивация исчезнет. Как только закончатся идейные борцы и добровольцы у одной стороны, из-за горизонта появиться победа стороны противоположной. Одну из целей битвы за Бахмут – перемолоть идейных националистов и лучшие части ВСУ, мы день за днем воплощали в реальность.

Когда мы взяли все рубежи, которые намечали для себя, я провалился в пустоту. Два месяца мы бились за этот сектор и сейчас, когда он был взят, я должен был радоваться, но вместо этого я вспоминал и прокручивал в голове лица тех, кто лег по этим рвам и окопам, и мне становилось тоскливо. Мы так долго бились за эту линию обороны, за эти укрепы, и так много положили пацанов, что я как марафонец упал сразу же за финишной чертой. Для меня со взятием леса закончился очень важный этап жизни – становления меня как воина и командира. После этого марафона, требовавшего полной отдачи психических и физических сил, неизбежно наступил этап опустошения.

– Как дела, бойцы? – спросил я ребят, которые находились на позиции у стелы, которую я считал своей.

Это была пятерка, отобранная мной для воспитания и выращивания командиров групп.

– Да отлично все. Только мыши достали! – ответил мне боец из последнего пополнения, которого я оставил тут из-за его военного опыта.

С началом СВО, которая началась чуть меньше года назад, часть полей с подсолнечником так и осталась неубранной. Скорее всего, из-за этого и отсутствия естественных врагов – птиц – среди популяции полевых мышей произошел демографический взрыв. Мыши стали зимними мухами. Истребить их было невозможно. Прежде чем залезть в спальник, нужно было вывернуть его наизнанку и вытряхнуть оттуда непрошенных гостей. А когда я залазил внутрь, мыши начинали бегать по мне, как будто я был частью интерьера. Они бегали по стенам и потолку, они падали сверху и обнаруживались в немыслимых местах. Но хуже всего было то, что они грызли все, что можно было грызть. Хруст и шуршание пайками продолжались и днем, и ночью.

Нам приходилось вести постоянную борьбу на два фронта. С одной стороны, на нас нападали украинцы, а с другой – вездесущие партизаны-мыши. Бойцы старались придумать ловушки и уничтожать их, но это не приводило к видимым результатам. Миллионы мышей окружали меня и ребят на протяжении двадцати четырех часов, семь дней в неделю в любом месте, куда бы мы не передвигались. Прежде чем одеться или обуться, необходимо было проверить, поселились ли они в одежде или обуви за то время, что ты спал. Один раз две мыши стали выбираться из моего рюкзака в процессе моего перемещения по траншеям, и своим шуршанием сильно напугали меня. Слыша подозрительные шорохи, я подумал, что это ползает украинское ДРГ. Я был готов к отражению атаки, но почувствовал, что у меня кто-то выползает из-под броника. Когда оттуда выпрыгнула мышь, а из подсумка выбралась мышь покрупнее, шорохи прекратились. Так как мышиное ДРГ отступило, в бой вступать не пришлось.

В конце концов, война с ними была проиграна. Их мобилизационный ресурс намного превосходил наши способности по их уничтожению. Хорошо, что со вторым противником ситуации обстояла легче. Командир, который воевал до приезда на Донбассе и в Африке, рассказывал, что там была похожая проблема с джунгариками – разновидностью хомячков. Но такого количества живности, которая ковром устилала блиндажи, даже он никогда не видел.