Копай, минируй, смотри за оружием и небом

Танковые и минометные «осадки» не прекращались днями, с девяти утра и до заката солнца. Иногда они продолжались и в темноте, в виде сбросов с дронов с тепловизорами. Это была удручающая данность этой войны. За полтора месяца боев у нас было примерно семьдесят человек погибшими и около трехсот ранеными. Важно было постоянно поддерживать необходимое количество бойцов на позиции, чтобы обеспечить оборону и продвижение вперед. В среднем на моем участке одновременно находилось от ста двадцати до ста пятидесяти штурмовиков, не считая медиков, групп эвакуации и тех, кто был рассредоточен в Зайцево. Шел постоянный круговорот людей на передовой, который помогал нам выполнять боевые задачи. Человек из неповторимой личности и венца природы через какое-то время превращается в штатную единицу – в безликого бойца, присланного сюда с боевой задачей по удержанию позиций или захвату вражеских укреплений. Штурмовики делились на две категории. К первой относились опытные бойцы, которые понимали, что на передке нет мелочей, что нужно копать, бегать, слушать и выполнять приказы командира. Ко второй категории относились «пополняхи», психика которых еще не приспособились к окопной реальности. В мои задачи входило: не дать врагам выбивать необученный личный состав для поддержания боеготовности всего подразделения.

Мы стояли в позиционной борьбе с украинцами и несли ежедневные потери. Ежедневно от минометных и танковых обстрелов и сбросов с дронов, выбывало по пять-шесть бойцов. И, чтобы минимизировать потери, я приказал углубить все позиции и подготовить каждому бойцу одиночные окопы для стрельбы стоя, как запасные позиции. Это было важно, чтобы прятаться от минометов. Попасть в такой окоп сложнее, чем в траншею или большой блиндаж, поэтому была поставлена задача зарыться в землю. Стрелковый одиночный окоп – это яма, в которую мог с головой спрятаться боец вместе со своим снаряжением и вести оттуда огонь по противнику. Я следил за тем, чтобы они копали, и объяснял бойцам, что им нужно самим заботиться о своем выживании.

Работа командира была похожа на работу с клиентами в психологии. Каждую сессию я обсуждал с ними плюсы и минусы ответственного отношения к своей жизни. Мы вместе искали мотивацию для внедрения в их жизнь более здоровых моделей отношений, но часть из них продолжала пить, употреблять наркотики и требовать от жизни чудес. Мои бойцы были тяжелыми клиентами с высоким уровнем сопротивления, несмотря на всю очевидность плюсов от этих окопов. Смерти не скажешь: «Мне мама не объяснила, как выживать в этом мире. Мне не дали этого или того». Мине сто восьмидесятого калибра все равно, знаешь ты про ответственность и самостоятельность или нет. Если ты не готов к этому, ты труп. Если ты забыл окопаться, ты труп. Если ты куришь и демаскируешься, ты труп. Тут все хочет тебя убить. И если ты этого не понимаешь, ты труп – и эти знания тебе больше не пригодятся.

И в этот раз, бегая по позициям, я видел, что некоторые бойцы забивают на мой приказ и не копают окопы.

– Что помешало тебе выкопать окоп? – в очередной раз недоумевал я. – Ты ждешь, что тебе экскаватор подарят?

– Мне командир плохо объяснил, как копать окоп, – заикаясь ответил мне взрослый мужик, хлопая слезящимися глазами.

– Окоп, сука, для стрельбы стоя? Яму шестьдесят на шестьдесят и метр восемьдесят в глубину? Хули тут объяснять? – кричал я, не выдерживая тупости. – Зачем это делается? Если тебе при минометном обстреле прилетит в большой окоп, то ты «двести»! Миномет с первой мины никогда не попадает. У него ствол не нарезной. Танк может прилететь прямой наводкой, но миномет не прилетит. Это вторая, третья мина. И ты, когда слышишь, что к тебе подводятся, – ты хоп и запрыгнул в эту лунку. Вероятность того, что туда попадет мина, очень маленькая. Ты понял?

– Понял, командир.

– Ты домой хочешь попасть?

Я смотрел в упор в его бегающие грустные глаза.

– Жить, сука, хочешь?

– Хочу…

– Так копай! – орал я и шел дальше.

Я стал требовать с командиров групп ежедневный доклад о выкопанных окопах и проделанной работе по углублению позиций и минированию, потому что чисто по-человечески мне трудно было смотреть, как приносят «двухсотых». Кого-то из них я сам вел на передок, с кем-то даже успел познакомиться поближе. Каждый погибший воспринимался мной как личные поражение и неудача. Как нам говорили в учебке: «Вы будете отправлять людей на смерть». А я хотел дать им выжить.

Стали поступать жалобы, что из-за песка, грязи и глины клинит автоматы. Проходя по позициям, я стал лично осматривать оружие.

– Ствол покажи, – приказывал я бойцу, которого встречал на позиции. – Видишь, тут грязь. А, самое важное, чтобы у тебя была чистой газовая камера. Вот эта верхняя штука. Автомат Калашникова – это машина. Я лично выстреливал четыре тысячи патронов за день и не чистил, а он работал. Четыре тысячи патронов – это двенадцать полных зарядок по двенадцать магазинов. Сам посуди, что это за оружие. Всегда следите за автоматом, когда есть время.

Я показывал им свой АКСУ и вместе с ними разбирал его.

– Вы разбиты на двойки. Один на фишке, а второй занимается оружием.

Они молча соглашались: кто-то, чтобы я отстал, а кто-то начинал делать то, что я говорил. Шел естественный интеллектуальный отбор.

– Важно, чтобы всегда был смотрящий за небом. Когда мы зашли сюда полтора месяца назад, дроны летали низко.

Мы стали гасить их по три, четыре в день. Леха «Магазин» из двустволки их доставал! И эта дичь стала осторожнее. Стала летать выше. Оттуда сбросить ВОГ сложнее, и, чтобы его сбросить, им приходиться пикировать и снижаться.

– И что с ними делать?

– Стрелять. Если он завис над тобой, он начинает передавать точные координаты для минометов. Твоя задача: не дать ему стоять на месте. Чтобы он дергался и разбалтывался.

Как в боксе раскачиваешь противника, чтобы он не мог собраться и нанести тебе удар.

Я бегал по позициям и следил за тем, чтобы они выполняли приказы, которые я давал, не надеясь, что люди, привыкшие к сопротивлению в системе УФСИН, за месяц переучатся и встанут на новые рельсы.