Наш «спецназ»

После того, как украинцы выбили нас с позиций, мы стали готовиться к тому, чтобы отбить их назад. В третий раз за месяц. В Клиновом находился неприкосновенный запас бойцов, из которых командир готовил штурмовиков для работы в городе. Они тренировались брать частный сектор: большие дома и промышленные здания. Тренировали их ребята, которые брали Попасную и Лисичанск. В это подразделение направляли тех, кто возвращался в наш отряд после легких ранений. Но из-за больших потерь «трехсотыми» нам пришлось использовать их раньше.

Это подразделение возглавлял мускулистый и спокойный «Редми». Он пришел в ЧВК с воли и появился у нас, когда нас привезли в Луганскую область. Он никогда не спорил, и, если ему было что-то не понятно, он спокойным тоном задавал уточняющие вопросы. Если он был не согласен, то предлагал свои варианты, четко и по-деловому аргументируя свои решения. С ним было приятно иметь дело. Про себя я называл их «спецназ». Они пришли ко мне под утро, и я в целях маскировки рассредоточил их по близлежащим группам. Мы стали готовиться отбивать наши позиции.

За эти дни украинцы тоже хорошо окопались и восстановили свои траншеи. Центральный блиндаж находился на незначительной высоте, где они оборудовали пулеметное гнездо. Судя по нашим съемкам и перехватам, нам противостоял взвод гранатометчиков из 24-й ОБМр.

– «Констебль» – «Горбунку». Нужно накидать в этот блиндаж для подготовки.

– Сделаем, – как обычно спокойно ответил мне Володя.

Наши «тяжи» стали обкладывать украинцев из АГС и СПГ. Под прикрытием огневого вала группа «Редми» стала подтягиваться ближе для штурма, и, когда они максимально сблизились, по ним стали бить с севера украинские минометы. Видимо, их птичка срисовала наш штурм, и они стали работать на упреждение. Сначала полетели «восьмидесятки» и СПГ, а после стали прилетать убийственные «сто двадцатые» болванки.

Когда с тобой рядом разрывается мина от «сто двадцатого», вокруг разлетаются огромные железные лопухи, сметая все вокруг. Сначала раздается глухой гупающий звук, и следом идет разрыв огромной силы с разлетающимися осколками и комьями земли. Взрывная волна от сто двадцатой мины может превратить человека в холодец. Внешне он будет выглядеть целым, а внутри все его органы и кости разрываются и превращаются в студень. Однажды я видел, как осколками от сто двадцатого миномета человека разрубило на три части: ровно по животу перерубило пополам и отрезало руку по плечо. Когда верхняя часть упала на землю, он еще дышал. Мозг продолжал жить и подавал команды органам.

Эти позиции были давно хорошо пристреляны украинцами, и группа «Редми» сразу понесла потери.

– «Редми» – «Констеблю». У меня полгруппы все. Один «двести» и четыре «триста». Осталось четверо, и один из них контужен сильно «сто двадцатой», – вышел он на связь.

– Принял, – с грустью сказал я.

В эфир вышел командир и дал приказ:

– Отходите.

– Ребят раненых сами вытащите?

– Думаю, да. У меня только один неходячий.

Я отключил рацию, и волна чувств отчаяния и досады комом поднялась в груди. «Что мы делаем не так? Почему мы не можем продвинуться на этой позиции?». Это была безысходность, смешанная с тоской и бессилием. Чувство, которое я испытывал, когда, несмотря на все мои усилия и старания, у меня ничего не получалось в бизнесе. В такие моменты мозг тут же подтягивал все ситуации, в которых я проигрывал и терпел неудачу. Это было похоже на отчаяние Вильяма Уоллеса из фильма «Храброе сердце», когда он понял, что проиграл и его предали.

А следом накатила злость! Даже не злость, а ненависть, которая не была направлена на конкретный объект. Я ненавидел всю эту ситуацию и каждого украинца в отдельности, который не давал нам продвинуться вперед. Но в этой всепоглощающей ненависти было много энергии, которая не давала раскисать и подталкивала действовать дальше.

«Соберись! Это не поражение, а одна из тактических неудач, которую мы исправим и выбьем пидоров с их позиций», – успокаивал я себя, пока ждал, когда выйдет группа «Рэдми».

Он был жив и готов к дальнейшим действиям. Оставалось добить его группу новыми бойцами и попробовать придумать что-то, чтобы штурмануть этот блиндаж.

«Прапор»

Вечером я в подавленном состоянии пошел на совещание с командиром и встретился на «Дяде Васе» с грустным «Басом». Мы сели с ним отдельно, чтобы поговорить и попить кофе, которое он раздобыл для бойцов. «Бас» был упорным и умел напоминать о себе, если нужно. Он штурмовал штаб, как главный герой фильма «Побег из Шоушенка», который требовал, чтобы в их тюрьме сделали библиотеку. Серега добился, чтобы вместо рассыпного чая им на передок присылали растворимый кофе и другие более практичные продукты.

– «Что не весел, Генерал? / Али корью захворал, / Али брагою опился, / Али в карты проиграл? / Али служба не мила, / Али армия мала, Али в пушке обнаружил / Повреждению ствола?..» – спросил я его цитатой из пьесы Филатова «Про Федота-стрельца, удалого молодца».

– Да так.

Он нехотя улыбнулся.

– Привыкнешь к людям, а их раз и ранило. Или убило.

А человек-то был хороший. «Макса» ранило, «Прапора» ранило. А с кем теперь работать?

– «Макса» знаю. А «Прапор» – это кто?

– Ну ты даешь? – удивился «Бас» моей забывчивости. – Это же тот боец, которого ты увидел на фишке без броника и попросил меня провести с ним беседу.

– И что? Провел?

Я улыбнулся, зная, что разговор у него был коротким.

– Дал пару лещей. Он быстро все понял, и броник уже не забывал никогда.

– А что с ним? Задвухсотился?

– Нет. Когда «Маслена» выносили, всю группу ВОГом посекло. Ноги, в основном. Я же с «Масленом» на одном лагере был. Шконки почти рядом стояли. Тот еще, конечно, был пассажир в зоне. Ну да ладно. Ты же их послал с «Топором» запустить птицу, а хохлы срисовали, откуда они взлетают, и закидали их ВОГами. А мои прибежали, и он прямо охоту открыл на них. Поджидали, суки, когда они на «открытку» выйдут, на шоссе.

Но они, видишь, даже на перебитых ногах его принесли, – искренне восхищался и грустил «Бас» о своих ребятах.

– Герои, что тут скажешь.

– «Прапор» и «двухсотых» вытаскивал от заправки, когда «Макса» ранило.

– Так это он? Там вы ваще по красоте сработали.

– Пффф… – выдохнул «Бас». – Ему «Мужика» давать можно легко. Или «Егория» офицерского, как при царе-батюшке.

Он прапорщиком в армии был! Это уже почти офицерский чин, по-старому.

– А как они с заправки вытащили пацанов?

Я увидел, как «Бас» приосанился и повеселел, готовясь рассказать мне про своих ребят.

– Мы вдвоем с «Прапором» разрабатывали план. Через два дня после того, как «Макса» ранило.

Лицо Сереги стало серьезным, как у Кутузова в Филях.

– Думали, как забрать этих «двухсотых».

Он остановился, видимо, мысленно восстанавливая ход событий.

– Когда «Макса» затрехсотило, я на его место поставил «Прапора». Потому что он был не просто храбрым, а безбашенным! В хорошем смысле этого слова. Ребят нужно было доставать. Но, когда мы пробовали, ранило троих: «Макса», «Бриза» и «Анжу», которому порвало щеку.

– Нифига себе! Лехе тоже щеку расхерачило.

– Я помню, как он сидел передо мной с разорванной щекой и спрашивал: «Кто нас туда послал? Зачем мы это делали?». Ясно, кто… – скривился «Бас». – И мы с «Прапором» стали решать, как их доставать оттуда. Мы понимали, что есть два варианта: раннее утро и поздний вечер во время собачьей вахты – когда спать больше всего хочется. Когда ты стоишь на фишке целый день, к этому времени глаз замыливается, и ты хуже соображаешь. Мы сначала сходили туда вечером, чтобы посмотреть, где они примерно лежат. И решили, что лучше забирать их рано утром. Вариант был только один. Нужно было действовать по принципу «Наглость – наше счастье». «Макс» проверил их, и стало ясно, что они не заминированы. Нужно было просто забежать туда, схватить их и вынести под носом у хохлов. Я попробовал пойти сам, но мне приказали сидеть, как командиру на месте. «Прапор» взял четверых бойцов и утром выдвинулся на позицию перед заправкой. Решили, что два человека потащат по одному бойцу, и один был на подстраховке.

– Вот ты дотошный… – стал я терять терпение от длинной преамбулы «Баса». – Дальше-то что?

– Случилась такая картина.

Серега выдержал секундную паузу, как народный артист Лановой.

– Раннее утро. Украинцы не успели продрать глаза, как туда выскочило пять оленей! Схватили наших и ускакали, под их бурные аплодисменты. «Прапор» успел еще оббежать вокруг заправки и схватить чей-то сброшенный бушлат, думая, что это «двухсотый».

– Спринтеры-самоубийцы! Но талантливо. А все почему? Потому что командир все грамотно спланировал! – радовался я за него. – Ну и «Прапор», конечно, герой!

– А как он с ребятами пролежал четырнадцать часов под обстрелом через несколько дней после этого, ты знаешь? Вот там действительно героизм, как в кино.

– Рассказывай.

Пока «Бас» мне рассказывал эту простую окопную правду, мое настроение поменялось с минорного на воодушевленное.

С такими людьми нельзя проиграть этот матч. «Мы еще на-пинаем этим “жовто-блакытным” в их ворота. Тут уже вопрос принципиальный, кто кого!», – подумал я.

– «Прапор», конечно, когда пришел, такой жесткий был. «Макс» его хоть и хвалил, но он успел посраться за пару дней со всеми.

«Бас» неодобряюще покрутил головой.

– Я ему говорил, ты будь умнее. Находи там общий язык с коллективом. А в остальном он действительно доставал «двухсотых» из таких мест, просто нереальных.

– А про эти четырнадцать часов?

– Так вот… Это было левее заправки. Во рву, который был со стороны украинцев перекрыт колючей проволокой.

– Откуда нас сука выбила! – опять разозлился я.

– И за этой проволокой на «открытке» лежали трое наших пацанов. Их положило, когда вы там штурмовали. «Птица» требовал, чтобы вытащили их. Они – «Прапор» и «Дилемма» – накрыли колючку бушлатами и перелезли на «открытку». Андрюха пополз дальше. Сам, под обстрелом. Это был подвиг. Он цеплял их кошкой и отползал. «Дилемма» сдергивал их кошкой. Они умудрились двоих через проволоку перетащить. По ним начали стрелять, и они укрылись в воронках и пролежали там четырнадцать часов. А эти, кто туда привел их… проводнички… – начал злиться «Бас», закипая, как самовар, – Спрятались, и хер их найдешь. Знал бы позывной, я бы, конечно, спросил с них по-человечьи. Так кто ж признается? Башка-то дорога. Мыши!

Он смотрел в огонь буржуйки и вновь переживал происходящее.

– Все четырнадцать часов я ходил как по раскаленным углям, пока они оттуда не выползли. «Птица» говорил по рации, что они там, где-то спрятались и спят.

Серега чуть не задохнулся от праведного возмущения.

– Какой, сука, спят? Люди в поле! Поспи, сука, в поле, когда по тебе миномет херачит. Воланчики с ВОГов.

– Дааа… – только и смог я добавить.

Пролежать четырнадцать часов на «открытке» под минометным обстрелом – это просто фантастическое везение.

– А третьего долго не могли найти. Нашли в двадцати метрах от того места и тоже вытащили. Я понимал, что «Прапор» смелый человек, но это был исключительно героический поступок! После этого я стал его даже придерживать, чтобы он не перся куда не попадя. И вот тебе раз!.. Найди такому замену…

– Хорошо, что живой, – попытался я утешить его. – Глядишь, еще вернется.

– Хорошо бы.

– Тебе бы заместителя завести. Не вывезешь ты такого накала.

– Пока вывожу, а там посмотрим.

Мы допили кофе, и я пошел дальше в штаб, чтобы понять, что делать дальше.