Темная ночь, только пули свистят по степи…

Едва стемнело, когда ко мне в блиндаж запрыгнул «Зеф» с перебитой рукой. Выглядел он серьезно и сосредоточенно. За то время, что он был в Жениной группе, «Зеф» превратился в настоящего воина. Он перестал пререкаться и выполнял Женины приказы беспрекословно.

– Привет, командир.

– Привет. Что случилось?

– Да, в натуре, подловили нас хохлы. Поползли мы там в одно секретное место. Хотели мочкануть там парочку тел. По теплаку видно было, что их там всего двое. А они там, пидоры, мин понаставили. Вот, зацепило.

Он показал мне руку.

– Пробило кисть осколками.

– Тебя одного зацепило?

– Да. Не мой день. Поеду теперь на больничку.

Он попробовал улыбнуться.

– Давно на воле не был.

– Ладно, давай иди, – стал поторапливать я его. – Выздоравливай.

«Зеф» побежал дальше и я еще секунд тридцать смотрел ему вслед и вспоминал, как я гонял его на полигоне за его своеволие.

Пора было выдвигаться в сторону заправки, чтобы проверить посты и боеспособность пацанов. Среди них было много нового пополнения и мне сложно было доверять им. Мне нравилось передвигаться одному во время ночных обходов, когда я был свободен и принадлежал только себе. Это было время, когда создавалась иллюзия, что у меня нет давящей ответственности за всех бойцов и позиции. За подвоз боекомплекта, вынос раненых и погибших. Нет ответственности перед командиром и ЧВК. Был только я, небо над головою и грязь под ногами.

Я брал с собой рацию и перемещался по траншеям, чуть приглушив звук. Это был своеобразный адреналиновый квест.

Я шел, прислушивался к звукам ночи и был взведен, как пружина, от потенциальной опасности. Многие позиции я знал наощупь. Какие-то, вновь вырытые, были для меня, как «терра инкогнита». Передвигаясь по траншеям, я успевал повидаться со всеми бодрствующими бойцами и перекинуться с ними парой слов. Кого-то нужно было нахлобучить, а кого-то подбодрить. Так само собой получилось, что жизнь этих мужчин разного возраста стала зависеть от меня. А моя жизнь в прямом смысле завесила от них.

Помимо этого, походы были для меня самым лучшим противоядием от холода и скуки. Умение разнообразить свою реальность – это свойство психики взрослого человека. Скука, как неприятное эмоциональное переживание, имеет очень простую функцию – она говорит нам, что все, чем мы занимаемся, это обыденно и понятно. Скука говорит, что мозг нуждается в чем-то новом. Именно скука толкает людей к обучению, путешествиям и новым контактам с людьми. Я любил расспрашивать некоторых вновь прибывающих бойцов про их жизнь до СВО. Каждый человек был новой, непрочитанной книгой, которая хранила в себе неповторимую информацию.

Эта ночь была морозной и светлой, из-за огромной круглой луны, низко висевшей над землей.

«Движение – это жизнь!» – думал я, когда заметил в десяти метрах впереди по траншее фишкаря, который сидел, укутавшись в спальник, как немец под Москвой. Издалека он был похож на известного «Ждуна», или большой неопрятный кулек. Я осторожно и незаметно подкрался к нему сзади и приставил нож к горлу. Он напрягся в своем коконе и не проронил ни звука. Пока я не заговорил, он не понимал, свой я или чужой.

– Спишь сука? – прошептал я.

– Нет, – ответил он. – У меня глаза открыты.

– Ты труп. Ты понимаешь это? Что из-за тебя, долбоеба, нас всех могут вырезать, – шептал я ему в ухо. – Они бы убили тебя и пошли дальше по окопам, закидывая нас в блиндажах гранатами.

– Я понял…

– Что, сука, с вами не так? – злился я. – Вы же пришли, чтобы выжить и пойти на свободу. А делаете все, чтобы вас тут положили.

– Я не спал. Просто замерз очень, – пытался оправдываться он.

Мороз и их неспособность перестроиться и понять, что тут не игра «Call of Duty», а реальная война с реальным противником, делали бойцов уязвимыми. Нужно было что-то придумывать, чтобы формировать более зрелое поведение. Есть такое направление в психотерапии, как бихевиоризм. От английского «behavior» – поведение. Бихевиористы утверждали, что для формирование нового поведения просто нужны стимулы. Кнут, чтобы создавать неприятные стимулы в виде боли и нужды, и пряники, чтобы поощрять тех, кто меняет свое поведение. Осталось решить, что мы можем использовать в качестве кнута и пряника?

«Что работало в тюрьме?» – задумался я.

В тюрьме и зоне работали «понятия». Кодекс правил, за нарушение которых проштрафившийся мог быть наказан. И если не работает индивидуальная ответственность, нужно ввести групповую. Как в войсках Чингиз-хана за косяк одного наказывалась вся группа вместе с командиром. Командир группы и бойцы должны были сами принимать меры по отношению к безответственным бойцам. Нужно поместить их в привычные для них условия «понятий» и «спроса» за их нарушения. Только «понятия» тут были военные, и «спрос» был по всей строгости военного времени. Здесь, как в зоне, постепенно должно сформироваться понятие, что подставить своего командира и товарищей – «западло». Должно быть «стремно» уснуть на посту и подвергнуть опасности «братву». Ну а если это случится, то группа сама будет «спрашивать» и учить новых бойцов понятными для них методами.

Я согласовал с командиром санкции, и мы стали штрафовать их на деньги. Не ответил по рации вовремя, когда была перекличка по «прогнозу погоды», минус пятьдесят тысяч. Заснул на фишке – минус сто тысяч от зарплаты! Но с заключенными это не сработало. Деньги не являлись для них ценностью. Деньги были некой абстракцией, которая будет им выплачена в случае физического выживания. Да и пришли они сюда не за деньгами. Они пришли сюда за свободой! Но почему-то никак не могли сообразить, что мертвый человек не может быть свободным. Не было ни одной ночи, чтобы кто-то из них не пропустил связь. В этом случае мне приходилось бежать на эту позицию самому или посылать трассера. Воспитание взрослых при помощи штрафов оказалось совершенно нерабочей схемой.

Вечером ко мне пришел Женя, и мы за чаем разговорились о дисциплине и методах ее поддержания среди нашего контингента. Во время задушевного разговора Женя стал рассказывать хохму, которая произошла совсем недавно в его группе.

– Есть у меня два коня деревянных. Из последнего пополнения. Редкостные пассажиры. Показываю им место, где вырыть блиндаж, и объясняю им, как распределять ночью время, чтобы они могли по очереди нести вахту и спать.

Женя сделал почти театральную паузу.

– И что ты думаешь?

– Не вырыли?

– Вырыли. Но! Прихожу к ним ночью. Оба спят – собаки.

Я тихонько вытащил у них автоматы. Бужу и воспитываю! Основательно воспитываю! Заставляю их укреплять блиндаж еще лучше!

Женя смотрит на меня и делает несколько глотков чаю.

– На следующую ночь эти уроды опять спят. Автоматы веревками к себе привязали и лежат, думают, что они короли ночи!

Женя возмущается, как монашка в публичном доме.

– Я им автоматы разбираю. Вытаскиваю магазин. Снимаю все полностью и уношу. Утром эти отморозки начинают бегать и искать запчасти. Приходится их проучить еще раз с привлечением более сознательных бойцов. И они у меня опять копают! Практически трехкомнатную квартиру выкопали за свои ночные косяки.

– Исправились?

– Хера с два! – радостно кричит «Айболит». – Ночью вход ветками заложили в блиндаж и опять спят. Смотрел фильм «Бабло»? Там были два обморока-карманника! Эти такие же! – уже в запале орал «Айболит». – Я уже не выдержал. Поднял их и заставил копать всю ночь траншею и окопы. Ну и повоспитывал, конечно. Как так можно жить? – недоумевал Женя.

– Загадка? Хотя ответ простой. Они идиоты. Просто идиоты.

Ночью я пошел на точку «Дядя Вася». Мне нужно было там сделать перевязку и встретиться с нашим оператором дрона «Пегасом». У нас с ним появилась традиция – каждый вечер я отсматривал видео, которые он снимал для командира. Помимо этого, мне должны были привести туда пополнение из Зайцево. Привычным маршрутом я добежал на точку, где добрые медики и «Кусок» накормили меня макаронами с мясом.

– Ешь «Констебль». Это тебе за помощь разведке в деле освобождения Донбасса от немцев!

– Откуда у вас такая хавка? – удивлялся я. – И помидорчики, и огурчики, и мясо козырное?

– Бог послал. И разведка, – подмигнул мне «Кусок».

Пока меня перевязывали, на «Дядю Васю» стали подносить «двухсотых» и «трехсотых». Оказалось, что мою группу, которая шла ко мне на пополнение, за двести метров до завода полностью разобрали: из девяти человек целым остался только один. Два человека погибли, а шестеро получили ранения. Сопровождающий повел их по открытой дороге, и их накрыло минометом. Я смотрел на два мертвых тела, которые принесла группа эвакуации и думал о несправедливости их судьбы. Эти два неизвестных мне мужчины погибли, не дойдя до ЛБС и не сделав ни одного выстрела. Размышления мои были гипотетические и не вызывали сильных переживаний. Я воспринимал факт их смерти как случай на войне. Ко мне подошел «Бас» и тоже молча стал рассматривать погибших.

– Воля Бога, – сказал я. – Нужно теперь у командира новых просить.

– Царствие небесное, как говорится, – негромко сказал «Бас», – Слушай, я тут танковый капонир нашел и там снарядов много.

– Где? На планшете покажешь?

Я посмотрел на «Баса».

– Опять ты лазишь, где командиру не положено?!

– Давай планшет открывай. Занесешь. Скажешь, что мои с эвакуации нашли случайно.

Я открыл программу, и «Бас» объяснил мне, где находится капонир.

– Вот, получается, где поворот налево. И вот эта первая лесополка возле дороги. Дальше там сад. Там еще такой домик, типа пасеки. И за этим домиком окоп. А рядом капонир, где танк тот заезжал и заряжался, наверное? Там БК танковое осталось.

«Бас» посмотрел на меня, как будто я был глухонемой, а ему нужно мне было объяснить очень важную информацию.

– Но подорвать его было нечем. Кроме гранат ничего не было с собой. Но сам понимаешь, подрывать танковые снаряды гранатой большого желания не было. Ни шнура не было – вообще ничего. Там пораскидал что смог, – закончил он свой монолог диверсанта-одиночки.

– Хорошо. Вызывай эвакуацию с Зайцево. Пусть вывозят «трехсотых», потом «двухсотых».

– Слушай, я этого «Харона», который за ними приезжает, наверное, придушу. Он, сука, боится сюда подъезжать. Доедет до крайнего ангара, а пацанам триста метров бегать туда носить «трехсотых». И сами рискуют, и раненых подставляют из-за того, что, видите ли, ему тут небезопасно.

– «Бас»… Я на него повлиять не могу. Расскажи командиру или «Птице».

– Да я так… Душу излить. А то тошно. С чаем еще непонят-ка. Говорю им, зачем нам чай рассыпной? Где его заваривать в окопах? А они шлют и шлют. Кофе нужен, или чай в пакетах! – злился он.

– Пусть это будут твои самые серьезные проблемы.

Пора мне.

Я взял свой автомат и пошел искать летающего коня – «Пегаса».

«Пегас» дремал в одном из помещений. Проснулся он с полтолчка. Оказывается, сегодня он подлетал очень близко к Бахмуту и заснял обычную жизнь в этом городе. В нем все еще работал рынок «Мясной». У колеса обозрения все еще ходили и ездили на велосипедах люди. При этом по городу передвигалась военная техника и вражеские солдаты. Город, в котором очень тесно переплелись война и мир, приспособился и жил по своим новым законам. Часть мирных так и не покинула свои квартиры и дома и надеялась то ли на ВСУ, то ли на чудесное спасение. Легенда про «Фортецю Бахмут» утешала умы граждан по всей Украине.

– Что думаешь про это «Пегас»?

– Думаю, что спать хочется, – просто ответил он.

«Пегас» – молодой худощавый зек прекрасно владел искусством пилотирования дронов. По нему было видно, что он внутренне не согласен с критикой в свой адрес со стороны командования. В такие моменты он забавно краснел, надувался и молчал, сдерживая свое возмущение. После этого, он сливал свою злость, тихонько бубня себе под нос свои недовольства.

Он любил залетать глубоко в тыл к украинцам, из-за чего мы потеряли несколько дронов, но это того стоило. Сведения, добытые им, были бесценны. Мой «Мавик-3» был тоже потерян в один из таких вылетов, но я не был в претензии. К «Пегасу» у меня никогда не было никаких вопросов, как к любому автономному и самостоятельному мужчине. Насмотревшись видео, я стал собираться домой. Вышел на командира и сказал, что подкрепления мы не получили и попросил прислать завтра новую группу. Командир пообещал поскрести по сусекам и насобирать мне в Клиновом и Зайцево лишних людей, которых можно будет отправить ко мне.

Пока я пробирался на свои позиции, я вспоминал два тела, которые мирно лежали и никуда не спешили.

– Господи, если ты решил, что все, то я готов к встрече с тобой. Мне, конечно, страшно умирать. Я же, Ты знаешь, человек тревожный. И умирать мне не хочется. Но если вдруг ты так решил, то я готов, – шел я и разговаривал с Создателем всего сущего, по воле которого мы все здесь живем и умираем. – Но если Ты считаешь, что время мое не пришло, и я могу принести какую-то пользу… Я, конечно, не буду против. Вот и все, что я хотел бы Тебе сказать, Господи.

Так день за днем я начал осваивать ремесло под названием «Военное дело». Мой прошлый опыт войны – это диверсии в глубоком тылу врага. Нас забрасывали в горы, и мы бегали там, добывая разведданные. Наводили артиллерию и авиацию. Сидели в засадах и прикрытии. Здесь все было иначе. Это была настоящая позиционная война: с штурмами окопов, взаимодействием с соседями и артиллерией. Я учился командовать подразделением, выстраивая оборону и наступление. Я собирал информацию, анализировал ее, передавал командиру и получал от него приказы по дальнейшему продвижению. Очень важную информацию я передаю не в открытом эфире, а через посыльных, которые носили в Зайцево мои докладные записки. По ночам мне приходилось командовать подразделением и нести службу рядового фишкаря, чтобы дать поспать Роме.