Идем дальше

– «Констебль» – «Айболиту», – разбудила меня утром рация.

– На приеме.

– Группа эвакуации пришла. У меня два «триста» легких и два «двести». Помнишь, про двух чудил тебе рассказывал?

– Ага.

– Сто двадцатый миномет прилетел к ним в трехкомнатную квартиру. Прямое попадание.

– Карма. Царствие небесное, – грустно произнес я. – Ну хоть выспались пред смертью.

Группу эвакуации пришлось собирать с нуля, потому что старая предприняла еще одну попытку вынести наших погибших с заправки и попала в переплет. В эвакуацию попадали по разным причинам. Кого-то назначал командир, а кто-то пытался избежать штурма. Когда начиналась работа, все понимали, что нет возможности ни избежать этого, ни бросить товарища. За это следовало наказание. Приказ нужно было выполнять. Многим это было не под силу, потому что они психологически боялись минных обстрелов. В эвакуации, в конечном итоге, собрались те люди, кто не боялись обстрелов, и так выполняли задачи, которые им были поставлены. Раненого «Макса» проносили через мою позицию, и ребята пережидали обстрел в моем блиндаже.

– Куда попало? – спросил я у него.

– Стопу разорвало, – морщась ответил он.

– Что там было?

– Да, что обычно, – глядя на меня, ответил «Макс». – «Птицей», заместителем командира, была поставлена задача эвакуировать из серой зоны наших «двухсотых». Придя в три часа ночи на подвал в «Аид», мы выспались до восьми утра и примерно в девять утра выдвинулись. Это была третья попытка их вытащить. Первый раз днем мы не смогли из-за минного обстрела, а когда попробовали сделать это ночью, просто не смогли их обнаружить. Ночи на Донбассе очень темные.

Он взял бутылку и отхлебнул из нее пересохшими губами.

– Не спеша выдвинулись к заправке. Как обычно, были незначительные обстрелы. Никто на них никакого внимания не обращал. Пошли мы всей группой. Нас было десять человек. Мы растянулись, чтобы снизить возможность поражения. Между людьми было десять шагов, потому что огонь со стороны украинцев стал активнее. Получается, мы растянулись больше, чем на сто метров. Подойдя уже ближе к заправке, я приказал остаться Женьке с пулеметом для прикрытия.

С РПК – ручным пулеметом Калашникова – было сложно передвигаться и сдергивать «двухсотых», чтобы обнаружить, заминировали ли хохлы «двухсотого» или нет.

– Отличная у тебя память, – похвалил я «Макса», мне хотелось поддержать его хоть как-то.

– Я один выдвинулся от своей группы, примерно на метров семьдесят. Зашел на заправку, которая была разрушена. Внутрь здания я заходить не стал, а просто пробежался вокруг, понизив силуэт. Я не видел живой силы противника и по мне не велся стрелковый огонь. Я обнаружил троих мертвых украинцев и двоих наших. Одного я сдернул кошкой. Взрыва не произошло. Рабочий момент прошел успешно. И, как только я накинул кошку на второго, перед лицом полетели осколки от стены. Скорее всего по мне стреляли из АК с дульным тормозом, потому что звуков выстрела я не слышал. Я упал и прижался к земле. Скинул веревку и стал ждать пока огонь не прекратится. Потом встал и побежал змейкой к нашим позициям. Увидел ров и прыгнул в него. В этот момент мне сообщили: «Кто-то из ваших “триста”!». Я вскочил и побежал к нашей группе и увидел, что один из наших получил ранение в лицо средней тяжести. Он был напуган и адекватно не оценивал ситуацию, потому что ранение в лицо дезадаптирует человека. Мы стали его эвакуировать, а по нам продолжали стрелять. Мы с Женькой стали прикрывать группу. В это время над нами зависло три птички-корректировщика. Я приказал всем отступать, потому что забрать «двухсотых» не было возможности из-за минного обстрела, который начался. И тут мина накрыла нас двоих. И меня, и Женьку. Осколки попали в стопу и мне и ему. Я попытался бежать, но ничего не получалось. Хруст в ноге и дикая боль не давали это сделать. Я приказал «Безе» отходить и прислать за мной группу эвакуации. Доложил командиру что я «триста». Отполз к дереву и занял позицию с пулеметом. Когда пришла группа эвакуации, начался настоящий минометный обстрел. Огонь был очень плотный. Меня потащили. Пацаны менялись на ходу. К нам присоединился Ромка – твой заместитель – и стал им помогать.

Пока «Макс» рассказывал, минометный обстрел прекратился, и ребята понесли его дальше.

Мы продолжали стоять на месте и готовиться к продвижению от заправки на запад, чтобы выровнять свой квадрат.

На западе украинцы укрепляли свои позиции, которые нам предстояло брать. Там находился тот самый блиндаж с сетью траншей и окопов. «Пегас» показывал мне видео, на которых было видно, как им подвозили калиброванные бревна для сооружения укреплений и траншей, и они постоянно что-то строили и рыли. Раз в пять дней, у них проходила ротация. Все было организованно по натовским образцам. Мы же больше напоминали пиратов, которые живут тем, что добудут в бою. Конечно, нам доставляли наш БК, но подпитываться трофеями ребятам нравилось больше. До ротации нам оставалось в лучшем случае пять месяцев, и поэтому у нас не возникало мыслей о скорейшем выходе в тыл. Расслабляться было некогда, да и незачем.

«Пятерка» вела ожесточенные бои за Клещеевку, а РВшники с боями пробивались по Опытному. Мы не могли двигаться вперед, в сторону Бахмута, чтобы не попасть в тактическое окружение. Ромка многому научился и с легкостью подменял меня на рации. Он знал форму доклада и постановки задач подразделениям. Выходил в эфир и отдавал приказы от моего имени, когда мне нужно было отлучиться.

– Я пошел, – поставил я его в известность и выдвинулся на точку.

– Удачи.

Рома забрал у меня станцию и пошел в сторону заправки, куда ему нужно было отнести воду и батарейки для раций.

Я знал, что Ромка очень хотел вернуться домой, чтобы увидеть своего маленького сына. Всякий раз, когда я на него смотрел перед уходом, эти воспоминания вызывали тепло и симпатию к нему. И мне хотелось, чтобы его мечта осуществилась, и он выжил. Но всякий раз прощаясь на передке, мы оба понимали, что можем больше не встретиться. Я мог не дойти до штаба, а он мог попасть под обстрел и задвухсо-титься. Причин больше никогда не увидеться было больше, чем причин увидеться снова.

«Мои обязанности сейчас напоминают работу кризисного менеджера, – размышлял я по дороге до «Ангара». – После того, как мы выжили в неразберихе первых недель, мы более-менее сложились как подразделение, и теперь необходимо дальше увязывать военные задачи с бытовыми. Я не заканчивал циркового училища, но чувствовал себя акробатом, который едет на одноколесном велосипеде высоко под куполом цирка и одновременно жонглирует гранатами и рацией».

При последнем посещении штаба я попросил командира назначить мне толкового заместителя, и он пообещал мне, что по возвращении «Викинга» из госпиталя мне станет легче. «Викинг» все не возвращался и не возвращался. Где-то далеко на западе, в районе Клещеевки, за которую шли ожесточенные бои, сильно долбила артиллерия. Перед Клещеевкой шла железнодорожная насыпь, которая огибала район с двух сторон, а все господствующие высоты, были заняты противником. «Пятерке» приходилось наступать снизу вверх, подставляя своих бойцов под непрерывный и убийственный огонь. Остатки домов в самом поселке были связаны между собой туннелями и траншеями. Каждый дом представлял из себя, если не самостоятельный «опорник», то место, за которое приходилось биться. Через Клещеевку проходила важная автомобильная дорога, по которой украинцы регулярно подвозили подкрепление и вооружение. Из Бахмута и из Часова яра они могли в любой момент подтянуть свежие силы для контратаки.

«Пегас» показывал мне, как украинская тяжелая техника – танк и МРАП – выехали практически вплотную к позициям «Пятерки» и долбили по ним в упор. Я видел, как снаряд попал в блиндаж и оттуда мешком зеленого цвета вылетел наш боец, нелепо маша в воздухе конечностями. Он рухнул на землю метрах в десяти от места взрыва и не двигался.

– Почему они в них не стреляли? – непонятно кого спрашивал «Пегас».

– Куда? В лоб танка? – удивлялся я. – Так понту нет.

Да и из окопа им не высунуться. Смотри, танки поддерживают крупнокалиберными пулеметами с господствующих высот. Вот эта растительность мешает нашим ПТУРщикам работать по вражеской броне. Украинцы это знают и при движении из Бахмута в сторону Клещеевки прячутся за плотным рядом тополей, насаженным вдоль дороги.

«Пегас» кивал с недовольным лицом и злился на безысходность сложившейся ситуации. Он всеми силами пытался справиться с неправильным устройством этого мира, который никак не хотел вписываться в его идеальные представления.

Я вернулся из мира воспоминаний в реальность и, быстро перебежав дорогу, оказался на территории завода. После попадания на территорию нужно было быстро пробежать еще пару сотен метров, нырнуть в «Ангар» и спуститься в подвал. Логистическая цепь перемещения до ключевых точек была длинной: основной штаб находился в Клиновом, из Клинового припасы и люди доставлялись в Зайцево; между этими населенными пунктами был еще один опорник, созданный для ускорения процесса доставки грузов. А между Зайцево и «Ангаром» мы разбили несколько промежуточных точек, которые помогали нам быстро и оперативно доставлять все, что нужно, на передок и вытаскивать оттуда «трехсотых», погибших и трофеи. В Клиновом сидел мой приятель «Сезам». Именно он руководил доставкой и забором всего необходимого между Клиновым и Зайцево. В полутора километрах от Зайцево был разрушенный мост через реку Бахмутку и зеленый старинный особняк девятнадцатого века. Он, как и мост, был основательно разрушен, но под ним находилось обширное бомбоубежище, которое мы и оборудовали под промежуточную базу – «Шкеру». «Шкериться» на Донбассе значило «прятаться». Это место полностью соответствовало званию схрона. Дальше было еще одно место под названием «Трубы» – огромного диаметра канализационные трубы, которые были проложены под трассой с оборудованной внутри комнатой в пятьдесят квадратных метров. Далее располагался сам завод «Рехау», с его гостеприимными подвалами под цехами. На каждой из позиций был оборудован пост с группой людей, которые передавали друг другу грузы.

Когда мы приехали, у нас не было ни одного технического средства передвижения и вся переноска грузов и тел, осуществлялась вручную. Первые пять дней группы эвакуации и доставки совершали нечеловеческие усилия, чтобы на передовой было БК, а раненые попадали в госпиталь и оставались в живых. Мороз стоял за двадцатку. Именно тогда первый командир эвакуации получил по голове за то, что его бойцы разбрасывались добром по дороге. Первый мотоблок нам дали пользоваться соседи – РВшники. Это значительно облегчило нам нашу работу.

Я вспомнил, как разговаривал об этом в Зайцево с «Сезамом», куда он приезжал за ранеными.

– Где вы «буханку» нашли?

– В гараже одном стояла, сиротинушка. А что? У меня же теперь три рукастых механика! – хвастался он. – Херак! Херак! Завелась – поехала. Я же тут вешался первое время.

«Сезам» зло улыбнулся, вспоминая первые дни.

– Эвакуация в Зайцево пацанов тащит, передают: «Срочно нужно приехать!». Бывало такое, что за сутки восемь рейсов делаешь. А уже спать охота. Глаза слипаются – сил нету! За полчаса долетаешь туда, сидишь ждешь. Эти гребаные прилеты: то там упадет снаряд, то тут. А ты сидишь и ждешь, когда они притащат «трехсотого». Передают: – «Идем пока, жди».

Когда он рассказывал мне это, он переживал и как будто хотел, чтобы я понимал, что ему тут тоже не просто, хоть он и не на передовой. И я понимал и чувствовал вместе с ним эмоциональный коктейль из страха и злости. «Сезам» делал для нашего подразделения не меньше остальных. Он был одной из частей фундамента, на котором держалась остальная конструкция. Человеком, на чьих хозяйственных талантах держалась доставка.

– Сидишь и ждешь, когда притащат. Раньше же пешком все, чтобы не раструсить. Потом мы нашли «квадрик».

Механиков вот недавно нашел нормальных. Начал потихоньку рукастых собирать. Первый «квадрик» отогнал. Маленький тракторенок сделали. Потом два мотоцикла отогнал на эвакуацию. А сейчас вот сделали два больших трактора!

– Теперь точно будет полегче, чем в тот день, когда танк нас разобрал, – вспоминал я. – Там же тридцать «триста» и шесть «двести» было.

– Это был полный бардак! А самое интересное че? Я же не медик! Хер его знает, правильно их там перебинтовали или нет. Помню, учили, что, главное, это артерии перетянуть. Загрузили их и говорят: «Топи!». Ну я понял для себя: «Похер, что орет. Орет – значит живой. Да, больно. Потерпи браток.

Зато выживешь».

«Сезам» задумался.

– Страшно было. Очень. Я же и «Моряка» потом забирал вместе со всеми – с разведчиками нашими из группы «Серебрухи». Там целая машина была «двухсотых». Я этим, кто привез их, говорю: «Открой. Там мой близкий где-то». Там двое наших еще было: «Фармацевт» и молодой один. Хороший такой парнишка. Я «Моряка» там искал, искал и смотрю, он… – «Сезам» запнулся, – лежит. Глаза открыты. Хер знает почему.

Я ему их закрываю, а они открываются. «Жека, задолбал ты, – говорю, – закрой глаза!». Я ему закрываю их, а он опять открывает… Не знаю, че такое. Плохо было. Мы вместе все записались втроем – «Матрос» и «Банур». Дружили мы.

Он опять грустно посмотрел на меня.

– Плохо было. Когда не знаешь «двухсотого» – легче.

А после этого уже похер все стало. И «Банура» тоже жалко.

На данный момент работа эвакуации и доставки до завода была более-менее налажена. Самой большой проблемой были колеса. Все дороги были усеяны осколками и бытовым мусором. Колеса пробивались чуть ли не ежедневно, а взять новых нам было негде. Наши умельцы клеили старые покрышки любыми подручными средствами, поэтому наш автопарк был похож на дорожный транспорт острова свободы, Кубы, где машины не менялись с шестидесятых годов прошлого века.