Первый отдых

С того момента, когда группа Жени ушла брать самый первый украинский блиндаж, мы с ним не виделись. Рация в окопах – это местная социальная сеть. Благодаря постоянной связи по рации, у меня было полное ощущение ежедневного присутствия «Айболита» в моей жизни. Все это время он был в окопах и не имел возможности ходить в Зайцево или на завод, где можно сменить обстановку.

– «Айболит» – «Констеблю»? – вызвал я его вечером. – Приходи ко мне, нас командир в баню зовет.

– С удовольствием! – радостно откликнулся он.

Через час он пришел ко мне в блиндаж. Вместо Жени, который уходил двадцать дней назад в первый штурм, я увидел здорового и заросшего рыжей бородой прекрасно экипированного бывалого фронтовика. Мне было сложно поверить, что мы встретились. Но он был здесь!

– Привет, командир, – с улыбкой сказал Женя и мы крепко обнялись. Он по-прежнему был таким же спокойным и добрым великаном, как раньше.

– Когда мы общаемся по-братски, зови меня просто по имени, или позывному. Командир – это для официоза. Ок?

– Без базара. Договорились, – с легкостью ответил он.

Мне было даже неловко перед ним, потому что я считал, что они там на передке больше работают. Убеждение, что «самый уважаемый человек – это не начальник, а простой мужик-работяга», мне привили с детства. Хотя мы находились почти в одинаковых условиях, и моя ответственность, конечно, была выше, но я все равно не мог избавиться от чувства ложной вины перед пацанами, сидящими в окопах. Мы сели попить чаю перед дорогой, и у нас пошел сугубо деловой разговор о войне.

– Тут и тут у них расчеты ПЗРК. Когда прилетают наши «Грачи», они стараются их сбить. А вот с этой стороны, примерно на удалении километра, по ночам слышна техника, – показывал мне на карте Женя и комментировал.

– Хорошо. Еще что-то слышал?

– Остальное я докладывал.

– Спасибо большое. Вы лучшие! – с удовольствием поблагодарил я всю его группу в его лице.

Мы выдвинулись с ним в Зайцево и быстро добрались до крайнего окопа, в котором сидел часовой. На передке очень быстро учишься быть внимательным, потому что прилететь может в любой момент – с той стороны, откуда не ждешь. Мои инстинкты обострились, и я автоматически стал соблюдать правила безопасности и выживания. Осторожно перебежав дорогу, которая регулярно простреливалась, я выглянул из окопа. Прикинул расстояние до следующего укрытия. Послушал небо. Не обнаружив ничего подозрительного, я выскочил наверх и рванул через шоссе к забору. Перебежав дорогу, я присел, в любой момент готовясь стрелять или отпрыгивать в сторону. Стал страховать Женю, пока он не пересек открытую местность. Женя повторил мой маршрут, и мы двинулись дальше. Привычной для меня тропинкой мы прокрались вдоль забора и нырнули в ангары завода, под которыми был подвал.

Как только мы спустились внутрь, я представил Женю. Его мало кто знал в лицо, но большинство слышало о подвигах его группы по рации.

– Привет. Это знаменитый «Айболит»! За его голову украинцы дают миллион! – пошутил я.

– Как у вас тут дела?

– Да хорошо все. Не считая суперминеров и прочих специалистов.

«Бас» держал в руках противопехотную осколочную мину.

– Вот хочу ПОМку поставить на входе. Нам тут сказали: поляки и грузины зашли в Опытное. У РВшников целую группу вырезали. Я там одно место приглядел, чтобы обезопасить себя, в общем. А так – все неплохо.

Если я был здесь завсегдатаям, то Женя был человеком новым и незнакомым. Он молчал и отвечал на вопросы, если ему их задавали. Я оставил его в каминном зале нашего «аглицкого клуба» среди остальных джентльменов, а сам привычно пошел на перевязку. После того как медики обработали и заклеили мне рану целлофаном, чтобы она не намокла и не пошло заражение, мы выдвинулись в направлении «Ушей» – как мы конспиративно называли Зайцево.

Самым опасным участком был отрезок от завода до поворота. Его мы преодолели мелкими перебежками по тридцать метров. После него можно было расслабится и идти спокойнее. Мы шли молча, каждый погруженный в свои мысли, и слушали тяжелую музыку ночи – контрбатарейную борьбу с обеих сторон. Было слышно, как «Грады» и минометы бьют по соседней сопке, где находилась позиция нашей арты. Это было уже настолько привычно и буднично, что не вызывало особых реакций. Прилет и прилет…

На тот момент я уже вошел в режим автоматической оценки опасности, когда интуиция тебе подсказывает: «Расслабься. Это, судя по звуку, летит не к тебе». Это трудно объяснить словами, но я как будто знал, что летит мимо. Конечно, существуют критерии, по которым моя интуиция определяла это, но эту оценку она делала автоматически, повинуясь животному инстинкту выживания. По мере адаптации к войне страх погибнуть становился все меньше, потому что я сильно уставал физически и морально. Я мало спал, нерегулярно ел, а моральная и эмоциональная нагрузка была постоянной и очень высокой. Я переключился в режим максимальной экономии сил, и в этом режиме что-то внутри меня начало само по себе управлять моими реакциями, чувствами и поведением. Страх умереть стал другим – он преобразился в страх жить трусом.

Это стало страшнее, чем умереть. Страх быть предателем самого себя, своих идеалов и своих ценностей победил инстинкт самосохранения. Я не знаю, как бывает у других, но у меня было именно так. Я ни с кем не проговаривал такие детали, то ли из опасений, что меня не поймут, то ли не совсем доверяя тем, кто был рядом. Тут у меня не было моего психотерапевта, с которым я мог бы это обсудить и разложить по полкам.

Мы пришли и доложили командиру о прибытии. Штаб располагался в подвале одного из неприметных домов, частично разрушенного при штурме Зайцево. Бойцы, которые находились при штабе, оборудовали подвал и с заботой обустроили его. Тут располагался сам командир, его заместитель «Птица» и связисты. Тут же я заметил нового человека – бойца, которого у меня забрали несколько дней назад.

«По-моему “Горбунок”», – вспомнил я его позывной.

– Привет, «Констебль»! – радушно встретил меня командир. – А это значит «Айболит»? Рад знакомству. Красавчик. Хорошо работаешь.

Командир пожал ему руку.

– Спасибо, – замялся Женя.

– Идите мойтесь. Вода горячая есть. Вещи новые банщик выдаст. Нам китайского шмотья привезли.

Командир был в приподнятом настроении и пытался шутить с нами. Непривычно было видеть его таким, потому что чаще он был сух и конкретен, а порою и жесток, как новые кирзовые сапоги. Но ему с его уровнем ответственности по-другому было нельзя.

– Кстати, знакомитесь. Это Володя «Горбунок». Он у нас теперь командир «тяжей». После бани обязательно пообщайтесь и скоординируйте свои действия. Нам нужно уже больше привлекать артиллерию к штурмам, чтобы снизить потери личного состава. Володя – опытный артиллерист. Офицер, воевавший добровольцем на Донбассе в четырнадцатом. И в Сирии успел отметится.

«Горбунок» протянул руку, и мы по очереди пожали ее.

– Вот видишь, а ты переживал, насчет командира, – тихо сказал я.

– Обошлось, но было ссыкотно, – с улыбкой ответил он, глядя на меня умными глазами.

– Это «Айболит». Командир штурмовой группы.

«Горбунок» кивнул Жене:

– Позже пообщаемся.

Мы вышли из штаба, и связист проводил нас к месту помывки. Только в бане я начал осознавать, насколько я грязный. Мы стали раздеваться, и я в очередной раз увидел свой живот, который напоминал живот недавно родившей девушки. Он висел как тряпка, наползая складкой на лобок, и напоминал сумку кенгуру.

– Килограмм пятнадцать скинул.

– Я тоже не поправился, – парировал Женя, оглядывая свою фигуру, которую давно не видел.

Мы оба стали похожими на просушенных зомби, как их показывают в постапокалиптических фильмах. Мышцы, обтянутые белой, прозрачной кожей просвечивали через нее. Там, где их было мало, из тела торчали мослы.

– Тем не менее мы живы, – утешил я нас обоих.

– А это самое главное! – улыбнулся мне Женя, и мы оба засмеялись от накатившей радости и ощущения себя живым.

Вода была теплой, и ее прикосновение к обросшему грязью телу вызывало практически райское наслаждение. Шампуня не было. Нам выдали обычное хозяйственное мыло, слипающееся с нашей двадцатидневной грязью, которой мы были покрыты с головы до ног. Я пытался отмыть голову, но это оказалось невозможным. Волосы пропитались салом настолько, что их нельзя было не только отмыть, но и расчесать. Ни на голове, ни на бороде они не поддавались обработке. Расческа вязла в них как женщина в магазине одежды.

– Ты как хочешь, – сказал я Жене, – а я побреюсь! Пофиг мне на ваши приметы.

– Не. В командировке брить бороду нельзя. Я буду отращивать, – пробубнил «Айболит», пытаясь расчесать свою рыжую бороду шведского капитана.

– Ага, в НХЛ на кубке «Стенли» тоже все команды бороды не бреют, но выигрывает только одна. Это мистическое архаичное мышление. Так человек пытается создать себе иллюзию контроля над реальностью. Все эти амулеты, приметы, знаки – это все предрассудки, – убеждал я Женю.

– Вот и посмотрим. Ты бреешь, а я не брею, – парировал он.

– Да я и в Чечне брился, когда в Ханкалу на оттяжку выходили. И видишь – жив-здоров. Мало у тебя бородатых задвухсотило?

Женя молчал.

– Вот то-то и оно!

– Я дал себе слово: я бороду брить не буду. Пусть растет, как растет, – не зло, но упрямо настаивал он.

– Что за лев этот тигр?!

На войне человек нуждается в надежде. Бойцу нужна хоть какая-то опора чтобы подчинить себе этот хаос. Психологически мне было понятно, как работают амулеты и ладанки. Каждый из нас с самого детства надеется и даже верит в формулу: «Все умрут, а я останусь». Страх смерти и небытия преследует человека с самого детства. Мы вырабатываем психологические защиты, которые не позволяют нам осознавать простую и неприглядную истину: «Все, и я в том числе, умрем». Нас не будет. Как не было до нашего рождения. А мир будет жить дальше. На войне, когда на твоих глазах ежедневно умирают люди и ты ежеминутно подвергаешься смертельной опасности, у некоторых перестают срабатывать защиты. Человек давит чувства, или слетает с катушек, как «Калф».

ПТСР – это следствие неспособности психики переработать очень сильные травматические переживания, связанные с опасностью личностного уничтожения, либо уничтожения другого, погибающего на моих глазах. Психика всячески старается ухватиться хоть за что-то, что может пообещать, что с тобой все будет хорошо. Говорят, в окопах нет атеистов.

А я бы добавил, что все «двухсотые» верили, что они останутся живы и судьба будет к ним благосклонна. Но, даже понимая это головой, мы стремились зацепиться за соломинку.

Я взял у банщика триммер и сбрил все волосы на лице, до которых смог дотянуться. Это была моя первая борода, которую я отрастил в своей жизни, и это оказался очень неудобный аксессуар. Когда я днями сидел на рации, волосы постоянно лезли в рот и застревали между зубов. Когда я нервничал – а делал я это часто – я грыз их, и они попадали в рот. Без них я почувствовал себя моложе и свободнее.

Мы помылись и стали одеваться. Хорошо, что у меня в Зайцево были припрятаны вещи, которые хранились на складе у старшины нашего взвода. Я, как человек уже бывалый, взял с собой хорошее нательное белье: комплект термобелья и хлопчатобумажные трусы и носки. Первый слой одежды, прилегающий к телу, должен быть максимально качественным. Жене достались китайские труселя размера XXXL, которые, должно быть, носят только китайские великаны, но даже в них он выглядел как стриптизер.

– Тебе бы девки могли совать деньги в эти трусы – за твой вид. Смотри какая сзади красивая копилка, – смеялся я.

– Ага.

Женя ржал вместе со мной.

Это был истерический смех. Мы оттаяли в этой бане не только телом, но и душой. В ней было тепло – из крана текла горячая вода, и окопы, мины и холод стали казаться далеким прошлым. Нам было легко и весело. Со смехом над Жениными трусами из нас выходило накопленное напряжение, которое мы не могли никуда деть на передке.

Смех рождал ощущение безопасности. Смех был нашей броней от ужаса, который начинался за стенами этой баньки. Смех был нашим другом и нашей эйфорией, помогающей стать добрее и спокойнее.

Вдоволь насмеявшись, мы оделись в свою форму поверх нового белья и оглядели друг друга. Баня закончилась. Пора было возвращаться обратно.

Украинские артиллеристы прекрасно знали расположение наших позиций, потому что когда-то это были их позиции. Все было пристреляно, и каждый день они устраивали профилактические обстрелы, чтобы мы не расслаблялись. Регулярно прилетало и на «Рехау» и в Зайцево. Не было ни одного дня, который бы обошелся без обстрелов и «трехсотых». Ежедневно от одного до пяти бойцов получали легкие ранения. Бойцам прилетали осколки, которые проходили навылет или застревали в их мягких тканях. Все, что не угрожало их жизни, считалось легким ранением. Но в любом случае почти всех «трехсотых» нам приходилось эвакуировать в тыл. Шел непрерывный круговорот бойцов в природе. Когда их становилось меньше, я выходил на командира и говорил, что мне нужно десяток бойцов. Они скребли по сусекам, или получали пополнение из тренировочных лагерей, и мне поступал знак, что можно приходить и забирать новеньких. Я или кто-то другой приводил их на позиции, и в течение нескольких дней у нас был полный комплект. Затем повторялась та же самая история, и часть бойцов выбывала «двухсотыми» и «трехсотыми». Были и такие случаи, когда группа даже не доходила до передка и ее накрывали минами или ВОГами с «птичек». К счастью, я водил своих «пополнях» по диверсионному осторожно, и мои группы всегда доходили без потерь. Механизм «Проект К», который был частью еще большего механизма ЧВК «Вагнер», крутился и работал, перемалывая профессиональные украинские части.

После бани мы зашли в штаб, чтобы ближе познакомиться с «Горбунком». В штабе его не было, и нас отправили в хозяйство «тяжей». По дороге я вспомнил Женю, который был командиром расчета АГС и отметил про себя, что думаю о его смерти отстранено и без сильных эмоций. Гражданский человек Костя, который приехал в Молькино, постепенно превращался в бойца с передовой.

Володю мы нашли за работой: он перебирал и настраивал АГС.

– Тебя, значит, забрали тогда, потому что ты спец?

– Да. Я думал, может, проблемы какие-то? Хотя понимал, что вроде не было залетов. Но командир строгий.

– Угу, – подтвердил я. – Как встретил?

– Да как… Пришел. Захожу к командиру. Взгляд грозный. Видно, что шутить тут вообще не вариант. Спросил, артиллерист ли я. Я докладываю: «Шесть лет прослужил. Участвовал там-то и там-то…», – спокойно и уверенно рассказывал он. – Говорит: «Будешь командиром “тяжей”». Я думаю, что, за «тяжи». Оказалось, это СПГ, АГС и пулеметы крупнокалиберные. А минометов и пушек нет. Жаль.

– Командир у нас строгий, – подтвердил я, разглядывая наполовину разобранный АГС, который блестел от смазки.

– Да, когда он меня отправил спать, я выдохнул. Утром танк разбудил. Они тут вторую линию домов разбирают им регулярно.

Он улыбнулся, и стало ясно, что ему действительно это не в диковинку.

– Вот. Разбираюсь с «тяжами»!

Он показал рукой на АГС, СПГ и два пулемета: «Корд» и «Утес».

– Не велико хозяйство. Миномет бы. Я тут набрался наглости к командиру подошел даже. Пока не дали.

– Я видел, у тебя тогда РПГ был?

«Горбунок» кивнул.

– Хорошо владеешь?

– Да. Могу бойцов немного поднатаскать. При такой артиллерии нам без РПГ никак. РПГ – лучшее средство поражения противника в условиях окопного и городского боя. Удобное и маневренное. И усваивается быстро, – прочел он в нескольких предложениях нам грамотную лекцию о применении РПГ, и стало очевидно, что он военный с большим опытом.

– Было бы здорово. Приходи в гости.

– Я тут просился на передовую – просил поставить мне задачу. Со мной тут товарищ мой – «Пионер», – мы с первого дня вместе держимся. Сказали, чтобы сначала тут порядок навел. Приказ есть приказ.

– У нас «Браунинг» немецкий есть, – похвалился Женя.

– Три! – добавил я.

– О! – оживился «Горбунок». – Может я напрошусь к вам, чтобы один посмотреть?

– Давай. Заодно прикинешь, что там и как.

Мы пожали друг другу руки и вернулись к штабу.

Мы немного поспали с Женей и, как обычно, в полпятого, пошли за пополнением. Несмотря на то, что мы были здесь всего двадцать дней, нас считали бывалыми ветеранами. «Пополняхи» смотрели на нас и нашу экипировку, как на скафандры космонавтов, прилетевших из далеких звездных глубин. В их глазах читалось: «Скоро и я буду таким же крутым бойцом. У меня будет такой же крутой шлем, автомат и бронежилет!».

– Привет, мужики, – поздоровался я с новобранцами.

Я, как и все разы до этого, кратко рассказал, что мы будем их командирами и что от них ожидается.

– Вы откуда? – спросил я в конце.

– Самара.

– Томск.

– Екатеринбург…

В этот раз нам досталась сборная Кашников Урала, Поволжья и Сибири. Часть из них была БСниками, а часть из обычной зоны. Они, как и все «проектанты», прошли ускоренный курс обучения и получили азы военной подготовки. Вэшники и ребята с другими жетонами попадали к нам все реже. На тот момент я стал понимать и привыкать к мысли, что жизнь штурмовика на передке длится максимум неделю или две. Дальше: ранение, госпиталь и опять передовая. Две недели – при условии, что штурмовик максимально соблюдает всю технику безопасности: снижает силуэт, где это нужно, ползет, где это необходимо, работает синхронно в паре с другим бойцом при штурме, не торопится, но и не тормозит.

Проинструктировав бойцов, как необходимо двигаться, я построил их в обычный порядок и, поставив Женю замыкающим, повел их на позиции.