Пленные

– «Констебль» – «Заправке». В нашу сторону двигаются два ВСУшника! – отрапортовал мне командир группы с позиции «Угол».

– Подпускайте поближе и берите в плен!

На нашу позицию вышло два солдата противника и, когда они были в двадцати метрах от наших окопов, их прижали огнем к земле и предложили сдаться. Они перекинулись между собой парой слов и приняли правильное решение. В условиях интенсивной войны такое случалось часто. Люди терялись и выходили к позициям уже занятым противником, думая, что здесь еще свои. У нас тоже было три пропавших без вести, видимо попавших в плен.

Когда их привели ко мне на позицию, они были одеты в нашу форму и обувь. Пикселька, ботинки, «УкрТаковские» бронежилеты и стильные шлемы красовались на их сопровождающих. Модные автоматы с пламегасителями тоже были в руках моих бойцов.

– Махнулись уже одежонкой? – улыбаясь спросил я бойца.

– Так они сами предложили. Им-то теперь шмотье это без надобности, – нисколько не смутившись ответил он. – Они все одно навоевались. А нам еще бегать тут, – ответил боец с любовью погладив хороший броник.

Экипировка и обмундирование на моих бойцах были максимально удобными в использовании. В отличие от нашего бронежилета класс защиты украинского был ниже. Но в нем боец себя чувствовал быстрее и маневреннее: он меньше уставал в нем и спустя время практически сливался с ним в одно целое. Броник становился его второй кожей. Ботинки у украинцев были турецкого производства, массивные, но легкие и прекрасно держали тепло даже в минус двадцать два по Цельсию.

С пайками дело обстояло несколько иначе. Те, которые мы находили на захваченных позициях, были не в коробке, как у нас, а в зеленом непромокаемом пакете. Это было удобно. В них был обычный набор: кофе, сахар, чай. Вместо галет – сухари в вакуумной упаковке. На мой вкус, наши пайки были лучше. А вот неуставные пайки от волонтеров были замечательными: турецкая ветчина, чешская колбаса, швейцарские сыры. Периодически мы отправляли такие наборы командиру в штаб в качестве подарка. Какое-то время группа Жени «Айболита», как самая результативная из наших подразделений, просила только воду, так как еды у них было достаточно. Среди воинов из бывших заключенных сохранялись добрые, старые традиции: как только какая-то группа захватывала трофеи, по всем позициям устраивался «разгон» – трофеи поровну распределялись между всеми бойцами. Трассеры разносили «грев», чем очень радовали пацанов. Зная мою любовь к кофе с сигаретой и считая меня московским мажором, мои бойцы угощали меня трофейными сигаретами «Комплимент», которые были намного лучше наших. Иногда, когда удавалось, я заваривал себе на рассвете кофе и курил, представляя себя в отпуске. Глядя на дым и чувствуя приятный вкус от сигареты, мои мысли улетали далеко отсюда. Что бы со мной не происходило в жизни, я всегда умел находить эти маленькие приятные радости, которые раскрашивают серость в яркие цвета.

С трофейным оружием проблем тоже не было. К тому моменту мы захватили три трофейных «Браунинга» и много стрелкового оружия. В основном это были отечественные «калаши» калибра 5-45, которыми, как и всем остальным русским вооружением, украинцы не брезговали. Девяносто процентов вооружения было нашего производства. «Калаши» были в модном обвесе: планка «Пикатини» для присоединения коллиматора или ночного прицела, тактические ручки для удобства в стрельбе; и другие удобные приблуды. Каждый четвертый автомат был оснащен пламегасителем. На позиции «Угол» был убит тридцатилетний капитан ВСУ, у которого затрофеили пистолет Макарова. Пистолет и его документы были отправлены мной в штаб.

– Красавчики!

Ребята и правда смотрелись лихо в хорошей украинской экипировке.

– Документы, шевроны, гаджеты?

Пацаны отдали мне картонный пакет из-под пайка, в котором лежало все, что было изъято у украинцев. Эти по документам были из Ивано-Франковска.

Как только к нам попадали их гаджеты, мы тут же вытаскивали из них батареи и симки, по которым можно было отследить сигнал и отработать по месту его нахождения. В современной войне нельзя пренебрегать такими мелочами. Технические возможности противника, оснащенные последними достижениями западной техники, с легкостью позволяли это сделать.

На занятиях в Молькино инструктор рассказывал нам случай, который произошел при взятии Попасной. «Вагнеровцы» нашли и стали эвакуировать женщину лет шестидесяти, которая попросила о помощи. Как только она покинула позиции, по ним начал работать миномет. Позже выяснилось, что это была корректировщица, которая наводила огонь по GPS.

На шевронах у украинцев красовался рыцарь с мечом. Такие шевроны нам еще не попадались. Я передал их в штаб, так как у нас появилась традиция: собирать шевроны на «Доске почета». На ней размещались шевроны тех подразделений, с которыми мы сталкивались, и бойцы которых оставались «двухсотыми» после встречи с нами.

– Откуда приехали?

– Из Константиновки. Мы тут третий день, – на хорошем русском ответил тот, что был постарше.

– Знаете кто мы?

– «Вагнер»… Нас предупредили… – он явно замялся.

– Что будем пытать вас? – сказал я улыбаясь.

– Угу. Нам проводили инструктаж. Сказали, что будут резать на куски, – со страхом в глазах сказал младший.

– Не будем, – пообещал я. – Ведите их до крайнего блиндажа. Пусть их передадут дальше, – приказал я своим бойцам. – Они разберутся, что за люди.

По их военным билетам я понимал, что это профессиональные военные, а не территориальная оборона. В их документах и телефонах могла быть ценная информация для нашей разведки.

«Почему здесь стирают именно националистов с Западной Украины?» – впервые задал я себе вопрос.

Судя по пленным и убитым, мы воевали с мужчинами от тридцати до пятидесяти лет. Совсем молодых среди них было мало. Это были контрактники и профессиональные военные из десантной и горно-штурмовой бригад Украины.

Мы воевали с подразделениями, которые в СССР были дивизиями воздушно-десантных сил. Скорее всего эти ребята даже не знали о славных традициях войск, в которых служили.

Глядя им в след, я вспомнил эпизод из своей первой командировки в Чечню. В одном из рейдов мы взяли в плен полевого командира. Мы везли его в кузове с маской на лице и связанными руками. Боец из моего подразделения ни с того, ни с сего стал его пинать.

– Стой нахер! Отставить! – заорал я на него. – В том, что ты бьешь безоружного человека нет никакой храбрости и не делает из тебя мужчину. Это все равно, что допинывать упавшего в драке. Это поступок слабого человека. Он затаил на меня обиду, так и не поняв, в чем был его проступок.

У меня не было ненависти к украинским солдатам.

Они были просто солдатами, которые воевали за интересы своей страны. Первый пленный, которого привел «Зеф», рассказывал, что он здесь случайно: «Нас там заставляют. Статья за отказ. Я “мобик”». Я ему не верил. Во-первых, человек, который оказался в плену, будет давить на жалость. Он будет стараться сохранить свою жизнь. Будет применять все свои артистические способности, чтобы уговорить тебя не причинять ему вреда. Моей задачей было не допрашивать их, а доставить их в разведку, чтобы мы получили разведданные. Пленных аккумулировали в одном месте и обменивали по своим каналам на наших.

Эти ребята росли в мире, где мы всегда были врагами.

Со времен насильственного присоединения Галиции к СССР и до развала Союза не прошло и пятидесяти лет. Они жили в другой реальности и были ориентированы на Запад. Этим солдатам никто не промывал мозги. Они выросли в мире, где «москали» были оккупантами, притеснявшими Галицию веками. Вопрос отсоединения и противостояния был вопросом времени. Именно там с приходом войск вермахта была организованна националистическая дивизия воевавшая за немцев. Именно там практически до начала пятидесятых годов отдельные отряды украинских соединений боролись с Красной армией. Судьбы народов, населявших Россию и Украину, за долгие годы борьбы и дружбы очень сильно переплелись и вросли друг в друга. Но между нами и украинцами с западной части страны была пропасть. По своему менталитету это были не те украинцы, которые проживали на востоке Украины, и даже не те, что жили в ее средней части. Исторически это была совершенно другая нация, которая формировалась под крылом католической Польши и Австро-Венгрии.

Не успел я отправить пленных, как пришла группа эвакуации во главе с «Максом», чтобы вытащить наших «двухсотых». Они долго не могли найти погибшего «Тундру» и пулеметчика «Виски». Они обследовали самые дальние позиции, которые находились прямо перед заправкой, и нашли одного из них в окопе, который был выкопан в стенке траншеи. «Макс», наученный горьким опытом, предупредил всех, чтобы «двухсотых» не трогали без осмотра. Как оказалось «Тундра» был заминирован двумя противотанковыми минами. Его голова и коленки упирались в них, и при малейшей попытке его сдвинуть мы опасались мощного взрыва. Чтобы произошла детонация, необходимо было нажатие ста пятидесяти килограммов веса. «Макс» предположил, что под «ТМки» подложена граната, которая взорвется и подорвет их. Расчет таких ловушек был прост: забирая в темноте «двухсотых», неопытные бойцы не понимали, что мертвые могут представлять опасность. Пришлось сдергивать тело кошкой, чтобы никто не пострадал. Когда «Тундра» отлетел на пару метров, противотанковые мины, которые он прижимал своим весом, выкатились и не взорвались.

– Странная конструкция, – недоумевал «Макс». – Может ВСУшники в впопыхах забыли подложить под мины гранату?

– Правда странно, – подтвердил я. – А мины, где, которые вы вчера ставили? – спросил я у «Макса». – Их что-то на дороге не видно.

– Хер его знает, – удивился он. – Там какая вышла история. Вызвали мы минера из Зайцева – «Вилюра». Он нам рассказывал, что в Сирии минировал, и мосты взрывал! Зевс-громовержец короче! Чешуей блестел, в общем, – с эмоциями рассказывал «Макс». – Ну, хер с ним. «Бас» говорит: «Давай мост танковый сделаем гирляндой. Свяжем их веревкой, подмаскируем веревку и в секрете посадим бойцов. Тут поближе. Метрах в тридцати».

А он нам типа: «Не учите меня! Я сам вам все расскажу!». Взяли мы с «Басом» по три штуки и приволокли сюда.

«Макс» зло сплюнул сквозь зубы.

– Хоть бы одну взял и помог принести. Приволокли, значит, взвели и выставили их, просто разбросав по асфальту в шахматном порядке. А пока расставляли по нам начал лупить «Сапог», ну и еще там что-то летело. Короче, приключение целое. Еле поставили, короче. Этот минер с перепугу под ноги стал себе стрелять, а потом просто свалил. Нашли мы его уже в траншее. Я ему говорю: «Помоги оружие забрать отсюда и отнести в “Рехау”», а он мне: «Не могу. Дыхание сбилось!».

И съебался. Ну оттащили мы сами с «Басом» все оружие, приходим, а он там лежит, в спальник закутался и курит нервно. Навоевался, значит.

«Макс» растерянно посмотрел на меня.

– А где теперь эти мины я не знаю. Честно, «Констебль».

«Макс» со своими бойцами из взвода эвакуации забрали двух «двухсотых» и потащили их на завод, а я остался решать вопрос с минированием позиций.

– Ну что, бойцы? – задал я пространный вопрос пацанам. – Нам важно повторно заминировать позицию «ТМками», но теперь намного ближе к нашим позициям. Предыдущие мины, видимо, ночью сняли украинцы и увезли с собой.

Основной нашей задачей было: «Закрепится намертво и выравнивать фронт». Стратегически важно было заминировать дорогу, чтобы они не смогли заскочить к нам на технике с десантом и выбить с этой позиции под прикрытием пулеметов, установленных на БМП – боевых машинах пехоты. Минирование могло помочь предотвратить это подрывом вражеской техники. Всю ночь ребята ползали и устанавливали минные заграждения, которые я помечал на планшете. Мы установили мины в шахматном порядке метрах в тридцати от нашей передовой позиции и на всякий случай заминировали подходы к позициям по всему периметру. Делать все это приходилось ночью, так как с их основной позиции, которую я назвал «Остров», по нам постоянно отрабатывали снайпера.

С запада, где командовал «Айболит», были большие разрывы между укрепами, доходившие до трехсот метров. Это позволяло удерживать сектора и маневрировать во время работы. Я продолжал ежедневно ходить по траншеям и как заклинание повторял бойцам, чтобы они окапывались. Об этом же я рассказывал каждому прибывающему пополнению. Они смотрели на меня как на инопланетянина. Как и нам, в учебках им рассказывали, как нужно штурмовать окопы и брать здания.

А рассказать о том, как выживать в чистом поле, – забыли.

И о том, что во время обстрела хочется превратиться в крота и зарыться от страха в глубину метров на десять, чтобы не слышать и не видеть разрывов, их тоже не поставили в известность. Им, как и нам, сказали: «Пацаны, это война. Будет страшно. Будут потери. Но вам нужно это вынести!». Но нужно было не выносить, а выживать – выполнять боевую задачу.

– Копать – это заземление. Ты всю свою негативную энергию закапываешь в землю. Двойная польза: и о плохом не думаешь, и готовишь запасные позиции.

По их испуганным лицам, я понимал, что нужно заканчивать на позитиве.

– Когда начинается минометный обстрел, корректировщик к тебе подтягивает мину. С первого выстрела, в блиндаж он не попадет. У вас будет время для маневра. Вы запрыгиваете в этот одиночный окоп, и вероятность уехать назад в пакете уменьшается. Вам ясно?

Они кивали головой.

– Даже если вы меня не услышали, моя задача была предупредить вас.

С Жениной позиции был очень хороший обзор на поля и часть города, который стоял на возвышенности. «Айболит» с ребятами постоянно делали вылазки и добывали полезные сведения. Так мы провели еще неделю прощупывая украинцев в позиционных боях. На этот момент, у нас появилось много трофейных тепловизоров и коллиматоров, которыми бойцы активно пользовались и днем, и ночью.