Александр Кёрнер и Соня Бергер стояли перед двухэтажным домом из красного кирпича.

Вдоль фасада поднималась массивная труба, на вершине которой темнело заброшенное гнездо аиста. В пустых ящиках под окнами стояла дождевая вода, а между бетонными плитами, уложенными вокруг дома, клочьями пробивалась трава.

— Этот Мартин, должно быть, и есть тот самый мальчик из дневника Сабины, — сказала Бергер.

— С чего вы взяли? Она ведь ни разу не назвала его фамилию.

Кёрнер открыл калитку, пересёк лужайку и нажал на звонок.

— В дневнике она пишет, что часто ездила на велосипеде к окраине деревни и навещала Мартина дома. В солнечные дни они лежали в траве, смотрели на аистов в гнезде, а она слушала его рассказы о находках в церковном архиве и деревенской хронике Грайна.

— Не слишком вяжется с девочкой, которая слушает Marilyn Manson.

Кёрнер позвонил ещё раз. За дверью было тихо.

— Птенцы разлетелись, — бросил он и нажал на ручку.

— Кёрнер!

— Не волнуйтесь. Заперто.

В этот миг у них за спиной захрустел гравий. У садовой ограды остановился дребезжащий «Фольксваген» с надписью «Elektro Goisser», и из него выскочил молодой мужчина лет двадцати пяти. Волосы до плеч, синий рабочий халат.

Ссутулившись и подняв воротник, он перебежал через сад и встал рядом с ними под навесом.

— Ну и погодка, чёрт бы её побрал!

— Добрый день, — сказала Бергер и представила себя и Кёрнера.

— Не нужно. Вас тут уже вся деревня знает.

Мужчина ухмыльнулся.

— Герман Гойссер. Хороший электрик не нужен?

Он протянул Бергер руку. Кёрнера демонстративно оставил без внимания.

— Вы не знаете, где можно найти Мартина Гойссера? — спросила Бергер.

— Моего брата? Если не прогуливает, должен быть в школе.

— Когда он вернётся?

— Это уж как повезёт. — Гойссер пожал плечами. — Автобус приходит в деревню в три, но Мартин может явиться и только вечером. Парень вечно где-то пропадает.

Он звякнул связкой ключей и отпер дверь.

— Мы могли бы осмотреть его комнату? — спросил Кёрнер.

Гойссер смерил его тяжёлым взглядом.

— Он опять что-то натворил?

— Опять? И что же он обычно творит? — отозвался Кёрнер.

— Нет, — поспешно вмешалась Бергер. — Ваш брат ни в чём не замешан. Вы, вероятно, знаете, что мы расследуем убийство Сабины Крайник. Мартин был знаком с этой девочкой. Мы лишь хотели бы поискать в его комнате какие-нибудь следы или зацепки. Только и всего.

Она улыбнулась мягко, почти обезоруживающе.

Кёрнеру показалось, что разговор она намеренно взяла на себя. Ей приглянулся этот тип? Или она просто не хочет, чтобы я снова сорвался и превратил обычную беседу в перепалку?

Гойссер подмигнул Бергер.

— Да пожалуйста. Комната наверху. Осматривайтесь, только ничего не трогайте. И Мартину не говорите, что это я вас впустил. Я пока заберу из мастерской запчасти и уеду. У вас пять минут.

Он посторонился, пропуская их в дом.

Когда хозяин исчез у лестницы в подвал, Кёрнер и Бергер огляделись. Стены были обшиты ореховым деревом, в прихожей теснились вычурные комоды, а на вышитых картинах красовались лесные и цветочные мотивы.

В доме стоял странный запах старого ковра, древесной стружки и застоявшегося воздуха. Свежая краска и распахнутое окно этому жилищу явно не повредили бы.

Под подошвами Кёрнера заскрипели половицы. На второй этаж вела крутая деревянная лестница. Он пошёл первым.

— То, что мы делаем, неправильно, — прошипела Бергер ему вслед. — Нам не следует осматриваться здесь без ордера.

— Господи, его брат сам нас впустил. Это вы своей тонкой дипломатией открыли нам дверь.

— Я лишь пыталась не дать вам снова устроить скандал. Мы с вами в этой деревне уже чувствуем себя вражескими захватчиками. Ещё немного — и нас начнут побивать камнями.

— Но мы-то на стороне добра. Камнями швыряются другие.

Она протиснулась мимо него и прошла по коридору к последней двери, на которой висел плакат с Альбертом Эйнштейном.

— Вы так спешите? — спросил он.

— Просто хочу опередить тот миг, когда вы решите выбить дверь.

Боже, сколько в ней сегодня яда. Это от напряжения, которое не отпускает её в Грайне? Или она наконец оттаивает, сбрасывая маску чопорной «психотётки», как назвал её Рольф Филипп?

Бергер нажала на ручку, шагнула в дверной проём — и застыла.

— Что там?

Кёрнер быстро поднялся к ней.

Лицо у неё стало белым как мел.

— Мальчик никуда не уходил.

Кёрнер встал у неё за спиной и заглянул через плечо в комнату.

Комната была достаточно просторной, чтобы подросток мог устроить в ней собственное царство. Здесь помещались письменный стол с компьютером, колонками и принтером, платяной шкаф, смятая постель, школьные папки, в беспорядке разбросанные по полу, и книжные стеллажи, тянувшиеся вдоль всей стены.

Из-за большого окна и наклонного деревянного потолка, сходившегося к остроконечной крыше, помещение напоминало мансарду. Поперёк комнаты проходила потолочная балка.

И с этой балки на верёвке свисал Мартин Гойссер.

Лицо у него посинело, рот был открыт, глаза смотрели в пустоту. От сквозняка, ворвавшегося через распахнутую дверь, тело медленно повернулось. Верёвка заскрипела о балку, и мелкая пыль осыпалась мальчику на плечо.

— У нас пять минут, — прошептал Кёрнер.

Он скинул ботинки и в носках ступил на ковёр. На Мартине были широкие серые спортивные штаны и футболка, выбившаяся из пояса. На вид ему было лет четырнадцать. Босые ступни были такими же белыми, как руки. Под ногами лежал опрокинутый стул.

Кёрнер достал из нагрудного кармана шариковую ручку и кончиком приподнял руку мальчика. Тонкие пальцы — не привыкшие к тяжёлой работе, созданные скорее для того, чтобы листать книги и стучать по клавишам.

Потом он поднял взгляд и осмотрел верёвку: она дважды была обёрнута вокруг балки и заканчивалась тугим узлом.

— Что вы ищете? — хрипло спросила Бергер, всё ещё стоявшая на пороге. — Может, позвать его брата?

— Пока нет.

Кёрнер медленно обвёл взглядом книжные полки. Они были забиты атласами, энциклопедиями, пособиями по истории и компьютерам, длинным рядом журналов «Гео». На скате потолка висели постеры Нильса Бора, Стивена Хокинга и обсерватории Роке-де-лос-Мучачос.

Ещё один плакат, выдержанный в мрачных тонах, изображал туманность Андромеды с её спиральными рукавами и надписью: «31-12-1999, 23:59:59 — это всего лишь ещё одна секунда».

На полу громоздились комиксы, тетради, школьные учебники; отдельные листы были разбросаны как попало, словно кто-то здесь всё перерыл. Но кто? В комнатах подростков давно уже невозможно было понять: то ли здесь взорвалась бомба, то ли так у них выглядит порядок.

Комната дочери Кёрнера исключением не была. Там сначала приходилось разгребать груды вещей, и лишь потом можно было добраться до другого конца комнаты.

Взгляд Кёрнера задержался на единственном плакате, который никак не вязался с остальной обстановкой. На чёрном фоне широким готическим шрифтом было выведено:

 

Идите теперь, дети мои дело ждёт, свиньи должны быть заколоты, наше время началось

Весёлая бойня «Грань безумия»

 

Ну и времена. Песню «Хелтер Скелтер» он ещё помнил по Beatles, но эта вариация была ему совершенно незнакома. Такой плакат куда больше подошёл бы к рок-постерам в комнате Сабины Крайник. Здесь он выглядел чужеродно.

Он повернулся к Бергер. Та стояла на пороге, опустив глаза.

— Идите сюда.

— Не могу.

Она покачала головой.

— Если бы мы пришли к нему вчера ночью на допрос, он, возможно, был бы ещё жив.

— Идите. Снимите обувь и помогите мне понять, что здесь произошло.

Он протянул ей руку и мягко ввёл её в комнату.

Она последовала за ним неохотно. Но стоило ей заметить беспорядок на письменном столе, как внутреннее оцепенение понемногу отступило. Она быстро пробежала взглядом по рукописным заметкам и клейким листкам, прилепленным к монитору.

Потянулась к одному из них.

— Ничего не трогать!

Она застыла.

Кёрнер протянул ей шариковую ручку, и ею она осторожно раздвинула бумаги.

— Похоже на предсмертную записку, — пробормотала она и начала читать вслух.

 

«Она была права: ревность разъедает меня. Я потерял над собой контроль — и вот что случилось. Мне жаль того, что я сделал. Простите меня. Пусть Сабина покоится с миром. Мартин».

 

Кёрнер скользнул взглядом по записке.

— Старая орфография. Странно для мальчика, который, если верить моей бывшей жене, учился блестяще.

Он вспомнил ночной разговор с Марией, её мгновенную реакцию, когда попытался осторожно расспросить о Мартине. Почему ты спрашиваешь — он тоже умер? Теперь это и в самом деле оказалось так.

— Я бы никогда не покончила с собой, — тихо сказала Бергер, словно размышляя вслух.

Кёрнер посмотрел на неё в упор.

— Это не самоубийство.

Небрежным движением он указал на записку.

— Всё слишком складно. Вчера — убийство, сегодня — самоубийца с признанием. Удобно. Слишком удобно. На деле всё стало только запутаннее.

— Что именно кажется вам слишком складным?

Кёрнер уже набирал в мобильном номер Рольфа Филиппа. Эксперт-криминалист ответил лишь после четвёртого гудка сонным голосом, но Кёрнер не дал ему вставить ни слова:

— Хватай оборудование и бери Базедова с Сабриски. Мне срочно нужны ответы и хорошие снимки. Работа есть. Как можно быстрее приезжайте на окраину Грайна, к дому Мартина Гойссера. Передай Корен — пусть свяжется с прокурором. У нас второе убийство. На этот раз — повешение. Всё, отключаюсь: у меня почти сел аккумулятор.

Этого было достаточно: дальше Филипп сам обо всём позаботится.

Снизу, через лестничный пролёт, прогремел голос старшего брата Мартина:

— Эй! Я уже готов!

— Ещё минуту! — крикнула в ответ Бергер.

Потом снова повернулась к Кёрнеру.

— Вы считаете, место преступления инсценировано? — шёпотом спросила она.

— Следы, которые должны указывать на самоубийство, подложны. Прежде всего — предсмертная записка. Я знаю от дочери: новую орфографию им в школе вдалбливают намертво.

Бергер чуть повела плечом.

— И кто ей в самом деле владеет?

Снизу снова донёсся голос электрика:

— Мы можем идти?

— Сейчас, — напряжённо ответила Бергер и, обернувшись к Кёрнеру, коротко бросила: — Продолжайте.

Он забрал у неё шариковую ручку и указал на опрокинутый стул.

— Измерьте стул. Готов поспорить, он слишком низкий. С него мальчик никак не мог оказаться в таком положении. Через час мы будем знать больше: Филипп быстро установит, поставили этот стул сюда потом или нет.

Кёрнер поднял ручку к потолку.

— А это видите? Истёртая верёвка. Следы трения на балке. Тело подтягивали вверх.

— Такие следы могли появиться и во время возни с верёвкой. Ваша версия пока выглядит натянутой.

Он глубоко вдохнул.

— Хорошо. Тогда зайдём с другой стороны. Отсутствие следов порой говорит не меньше, чем их наличие.

Она огляделась.

— И чего же здесь не хватает?

Он указал ручкой на ладонь Мартина.

— У мальчика нет на руках волокон. А они должны были остаться, если бы он сам возился с верёвкой, как предполагаете вы.

На это Бергер не нашлась что ответить.

— Отойдите на шаг, — сказал он.

Она послушно отступила.

— Видите? Хотя мы без обуви, на ковре всё равно остаются вмятины.

Она нахмурилась.

— А ножки стула не оставили ни следа, хотя, если верить этой версии, именно он держал вес мальчика.

Бергер присела на корточки и осмотрела пол под телом.

— Значит, второе убийство, — произнесла она со вздохом, всё ещё без полной уверенности.

— Не просто второе убийство, — сказал Кёрнер. — Всё куда серьёзнее. Убийца инсценировал самоубийство. Наверняка оставил для нас ложные следы, по которым мы должны пойти. Но любой преступник, как бы осторожен он ни был, невольно оставляет и настоящие. Вопрос в том, какие из них подложные, а какие — подлинные. Одно ясно уже сейчас: убийца хотел подсунуть нам козла отпущения за смерть Сабины Крайник. И отсюда следующий вопрос: почему он выбрал именно Мартина?

— Чёрт возьми, долго ещё? — проорал брат Мартина через весь дом.

Они услышали, как он брякнул инструментами, прошёл через прихожую, а потом во дворе хлопнула дверца машины.

— Чем больше преступник делает, чтобы уйти от разоблачения, тем больше подсказок нам оставляет. Нужно только суметь их увидеть.

Кёрнер посмотрел на психолога.

Бергер уставилась в лицо мертвеца, но тут же отвела взгляд.

— Убийца высокий и сильный. У него был доступ в эту комнату. Скорее всего, он пришёл сегодня утром — как и в случае с Сабиной.

Кёрнер покачал головой.

— Мартин мёртв дольше. Куда вероятнее — со вчерашнего вечера.

Внизу с грохотом захлопнулась входная дверь.

— Мне и правда пора! — крикнул через лестничную клетку Герман Гойссер.

Они услышали, как он поднимается по ступеням.

— Пойдёмте.

Кёрнер взял Бергер за локоть и вывел из комнаты. Оба торопливо обулись.

Он наклонился к ней и почти беззвучно сказал:

— Проверьте вчерашние телефонные звонки.

— Невозможно. «Telekom» не выдаёт такие сведения, даже если вмешается прокурор. Мы получим список только после закрытия расчётного периода, а это в конце октября.

— Я знаю человека в Telekom, который даст нам список раньше.

— Вы с ума сошли? Это незаконно! — вырвалось у неё. — Если это всплывёт, у земельного управления жандармерии против вас будет ещё больше козырей.

Она внезапно осеклась.

Перед ними, тяжело дыша, стоял Герман Гойссер. По лицу у него катился пот. Вид у него был такой, словно он только что перетаскал к машине дюжину электрощитов.

— Ну что, мы наконец идём? Клиенты ждут. У меня почасовая оплата, и…

Кёрнер не стал заходить издалека.

— Ваш брат мёртв.

Герман уставился на него с открытым ртом.

— Он покончил с собой.

Кёрнер отступил в сторону и кивнул в комнату.

Гойссер рванулся мимо него и застыл на пороге. Плечи у него сразу поползли вверх, пальцы судорожно впились в дверной косяк.

Кёрнер удержал его, чтобы тот не бросился в комнату, но опасение оказалось напрасным. Гойссер стоял как вкопанный, белый как полотно, и дрожал всем телом.

Потом резко отвернулся — и его вырвало прямо на деревянный пол. В воздухе запахло желудочной кислотой и кофе.

— Чёрт… чёрт вас всех побери! — Гойссер вытер рот тыльной стороной ладони. — С тех пор как вы начали тут вынюхивать, в деревне творится такое!

— Пойдёмте, — сказала Бергер.

Она взяла его за руку, пытаясь увести вниз, но он вырвался.

— Нужно снять его оттуда. Помогите мне!

— Нет, — возразил Кёрнер. — Через час приедет группа экспертов.

— Господи, да вы только посмотрите! Хотите оставить его висеть?

— Вы должны подождать, пока…

— Да чёрта с два!

Кёрнер постарался говорить спокойно.

— То, что я сейчас скажу, строго конфиденциально. У нас есть основания полагать, что…

— Да плевать я хотел на ваши основания! Я сам сниму брата оттуда!

Кёрнер схватил Гойссера за руки и прижал к дверному косяку.

— Его убили.

Сопротивление Гойссера исчезло мгновенно. Плечи у него обмякли, и он недоверчиво уставился на Кёрнера. В лицо тому ударил тяжёлый кислый запах рвоты.

— Пойдёмте, — тихо сказала Бергер.

Она взяла Гойссера за руку и мягко повела к лестнице. На этот раз он не сопротивлялся.

Они сидели в гостиной на диване. Обстановка словно застыла в семидесятых: с торшера свисали матерчатые кисти, глухо тикали напольные часы, на стенах темнели картины в позолоченных рамах.

Шкаф-стенка из красного дерева во всю длину комнаты и тёмный персидский ковёр придавали ей тяжёлую, давящую основательность.

Герман Гойссер сидел на самом краю дивана, ссутулившись. Руки у него дрожали, волосы липли ко лбу. Нервным движением он отбросил их назад, и Кёрнер заметил, что левая кисть у него искалечена: три пальца были неестественно вывернуты и скрючены к ладони, словно после травмы сухожилий. Кёрнер предположил производственный несчастный случай, возможно удар током.

— Когда у Мартина день рождения? — спросил он, повинуясь внезапной догадке.

Гойссер ответил как автомат:

— В начале октября ему исполнится четырнадцать.

Исполнилось бы. Но Кёрнер ничего не сказал. Выходило, смерть Мартина Гойссера не укладывалась в схему с подростками, умиравшими в день своего четырнадцатилетия.

— Когда вы в последний раз видели брата? — спросил он.

— Уже несколько дней назад.

Гойссер смотрел в потолок, будто надеялся разглядеть брата сквозь перекрытие. Нижняя губа у него подрагивала.

— Обычно он возвращался только к вечеру. После уроков шатался где-то в Нойнкирхене или сидел в читальном зале общины. Не знаю, что он там делал. Может, рылся в книгах или журналах. Может, ему это было нужно для школы. Мы не можем покупать всё, что требуется для учёбы. После смерти отца мы кое-как держимся на плаву благодаря электромастерской. А если посёлок снова затопит, работы у нас только прибавится.

— А где ваша мать?

— В Харбахе. Уехала на неделю, на лечение.

На неделю? Кёрнер нахмурился. Обычно реабилитация длилась три недели, однако перебивать Гойссера он не стал. Выяснилось, что в последние дни тот уходил из дома в шесть утра: на стройке у здания общины он тянул новые телефонные линии по кабинетам.

Одного взгляда на кухню и в посудомоечную машину хватило, чтобы следователи поняли: сегодня утром Мартин себе завтрак не готовил. Кёрнера это не удивило. Тело провисело на потолочной балке не меньше десяти часов.

Если слова Гойссера были правдой, у него имелось железное алиби. Накануне вечером электрик сидел в «Буром пятироге» с Вольфгангом Хеком и несколькими пожарными. Мужчины вымотались и устроили передышку. Хек заказал всем по пиву, и они засиделись дольше, чем собирались.

Около полуночи бригада снова вышла на обычную работу: обходила гребень дамбы, проверяла мешки с песком, освещала реку прожекторами, вылавливала плывущий мусор и подпирала опору моста пожарной машиной.

Когда Гойссер вернулся домой, он не заметил ничего подозрительного: ни шума, ни необычных телефонных звонков. По сути, убийцей мог оказаться кто угодно — в посёлке все знали, что задняя дверь дома Гойссеров всегда остаётся открытой.

Сабина Крайник часто заходила к ним в гости. Пекарь оставлял в сенях молоко и хлеб. Клиенты Гойссера заходили, чтобы положить деньги на кухонный стол. По словам Германа, в Грайне двери не запирали — здесь никому нечего было бояться… до недавнего времени.

Пока Бергер ставила на кухне чайник, Кёрнер продолжал расспрашивать электрика о брате. Однако ничего особенно неожиданного не выяснилось.

Мартин Гойссер, похоже, был таким же одиночкой, как Сабина Крайник, — по крайней мере, в том, что касалось отношений со сверстниками в посёлке. Он почти не общался с ребятами, которые гоняли в футбол, носились на велосипедах по лесным тропам Хоэн-Гшвендта, летом ночевали в спальных мешках на дамбе или в старой мельнице, состояли в молодёжном отряде добровольной пожарной команды.

Для местных мальчишек и девчонок Мартин был зубрилой, который прятался в книгах и воображал себя особенным уже потому, что учился не в Шветце, а в Нойнкирхене. С друзьями он встречался редко. Часами сидел за компьютером, бродил по интернету, скачивал программы, писал письма или до глубокой ночи возился с компьютерными играми, так что на следующее утро едва мог продрать глаза.

Но пока оценки оставались хорошими, ни Герман, ни мать не вмешивались и оставляли мальчику его пространство.

О прочих интересах Мартина Герман знал немного, впрочем, это было и не особенно нужно. Кёрнер уже составил себе представление, осмотрев комнату мальчика: комиксы, модемное подключение и груды научно-популярных книг. Его явно увлекали физика, математика, география и история. А из дневника Сабины Крайник они знали, что он интересовался деревенской хроникой.

В отличие от Сабины, любившей рок-музыку, акварель и акустическую гитару, Мартин производил впечатление человека интеллектуального, замкнутого, склонного к раздумьям. Если противоположности и впрямь притягиваются, то здесь, похоже, встретились два изгоя и по-настоящему подружились.

Но, помимо того что убийца хотел подбросить полиции Мартина как удобного козла отпущения, мог существовать и другой мотив, по которому умереть должен был именно он. Сейчас Кёрнера мучил один вопрос: какая связь между этими двумя убийствами?

В этот момент перед домом захрустел гравий под колёсами. Хлопнули дверцы машины, скрипнула деревянная калитка. В следующую секунду в дверь постучали. Кёрнер выглянул в окно и увидел тёмно-бордовый фургон с венскими номерами — машину Филиппа. Должно быть, тот гнал как одержимый.

Не дожидаясь приглашения, Филипп, Базедов и Сабриски с грохотом ввалились в дом. Они были нагружены чемоданами, штативами, рулонами плёнки, осветительными приборами и алюминиевой лестницей. Всё это они свалили в прихожей.

— Собачья погода, — выругался Филипп. — Если мы тут надолго застрянем, потом вообще не выберемся. Река уже бурлит в каком-то сантиметре под мостом, пожарные подпирают опоры. Так что давайте шевелиться… Добрый день.

Он кивнул Герману Гойссеру. Тот сидел на диване, оцепенев, и не сводил с Филиппа взгляда.

Бергер бросила на Кёрнера потрясённый взгляд. Всё как обычно: Филипп был начисто лишён даже тени такта. Для него убийство оставалось частью ремесла, повседневной рутиной, о которой не стоило задумываться.

— На второй этаж, — коротко бросил Кёрнер, подгоняя троих вверх по лестнице, прежде чем Филипп успел отпустить ещё какую-нибудь бестактность.

Бергер повернулась к Гойссеру:

— Если хотите, я налью нам ещё чаю, и мы могли бы…

Электрик резко перебил её:

— Мне не нужна психологическая помощь. Со мной всё в порядке. Лучше я займусь клиентами.

Бергер хотела возразить, но Гойссер, не прощаясь, вышел на улицу и завёл свой «Фольксваген».

Криминальный психолог осталась посреди гостиной и беспомощно вскинула руки:

— Нет, ну это уже ни в какие ворота. Вломились, как стая обезьян.

Кёрнер слишком хорошо знал эту процедуру.

— Пойдёмте наверх, — предложил он.

Когда они остановились у двери и заглянули в мансардную галерею, Филипп встретил их раздражённым окриком:

— Вы оба весь участок затоптали, новички!

Пол уже был застелен плёнкой, на которой разложили содержимое чемоданов.

Кёрнер промолчал. Он давно перестал воспринимать Филиппа всерьёз. Все знали: тот не мог приступить к работе, не пожаловавшись хотя бы раз на то, как ему мешают со всех сторон.

Кёрнер скрестил руки на груди.

— Радуйся, что на этот раз по комнате хотя бы собака не бегала.

— Зато кто-то наблевал прямо у двери, — заметил Филипп, снимая отпечатки пальцев с мертвеца. — Кстати, я обработал тело девочки методом испарения, как ты и просил. Зря старался. Ни единого отпечатка. И в цилиндровом замке дискотеки никто не ковырялся. Его аккуратно открыли отмычкой.

Бергер нахмурилась:

— У кого в посёлке может быть такой набор?

— У пожарных. Может, у сантехника для аварийных вызовов. Или у нашего электрика, Германа Гойссера, — пробормотал Кёрнер. — Но вероятнее всего — у деревенского жандарма с картофелиной вместо носа.

— На убийцу он не слишком похож, — заметила Бергер.

Кёрнер хмыкнул:

— А тут вообще хоть что-нибудь похоже на правду?

У него уже было двое подозреваемых — жандарм и деревенский врач Вебер. А убийц, скорее всего, было трое. Значит, одного пока не хватало. И всё больше Кёрнер склонялся к версии Сабриски и Филиппа: Сабину Крайник убили как минимум трое.

Он наблюдал, как Филипп посыпает клавиатуру компьютера белым порошком.

— Компьютер забираем как вещественное доказательство, — сказал он технику. — Уверен, в файлах найдутся зацепки. И ещё я хочу знать, не копался ли кто-нибудь в системе.

— Ладно, ладно, — проворчал Филипп. — Я делаю свою работу, ты — свою.

Тем временем Базедов разложил штатив, установил вспышку и принялся фотографировать тело.

— Я уже снимал самоубийц у них дома, — сказал он, — но ещё ни разу не видел комнаты, которая выглядела бы так, словно здесь всё перевернули вверх дном. Можно подумать…

— Это не самоубийство, — перебил его Филипп. — Парень не сам надел себе петлю на шею.

У Базедова отвисла челюсть.

— И вы только сейчас мне это говорите?

— Кто-то убил мальчика, оставил фальшивую предсмертную записку, а потом перерыл комнату, — подвёл итог Кёрнер.

— Мне-то это объяснять не нужно, — презрительно мотнул головой Филипп.

— Я не тебе объясняю! — резко ответил Кёрнер. — К тебе вообще страшно подойти: вид такой, будто у тебя мир рушится.

— У-у-у, кто-то сегодня опять не выспался, — вмешалась Сабриски.

Кёрнер промолчал. Ещё вчера днём она умоляла его быть осторожнее, а сегодня снова превратилась в язвительную патологоанатома со скальпелем вместо языка.

— А что именно искал убийца? — спросил Базедов.

— Подумай сам. Откуда, чёрт возьми, нам это знать? — вспылил Филипп.

Базедов опустил голову и молча поправил настройки камеры.

Что с ними всеми происходит? Кёрнер отвернулся. Почему они так взвинчены? Он вспомнил собственный разговор с деревенским врачом. Сам он тоже не был образцом спокойствия. Это из-за погоды? Или из-за самого места? Эта местность всех изматывает? Только криминальный психолог, казалось, ещё держалась.

— Насколько быстро вы сможете определить точное время смерти? — спросила Бергер судебного медика.

Сабриски резким движением откинула волосы за плечо.

— Милочка, точного времени смерти не существует.

Она взобралась на алюминиевую лестницу, расстегнула мальчику брюки и ввела термометр в прямую кишку трупа.

Бергер отвернулась.

— Этот мальчик был бы для нас важным свидетелем. Последний телефонный разговор Сабины Крайник был именно с ним. Если бы мы допросили его вчера вечером, он, возможно, был бы ещё жив.

Сабриски кивнула, будто услышала её не только ушами.

— По охлаждению тела я могу назвать лишь приблизительное время. Ориентир — падение температуры в прямой кишке.

Она сделала ещё несколько замеров, потом сказала:

— Около десяти вечера. Плюс-минус час.

И, подняв палец, добавила:

— Но не ловите меня потом на слове. Это предварительные данные.

Бергер прикусила губу.

— Мы бы успели, — шепнула она Кёрнеру.

 

Кёрнера знобило. Было без пяти два. Он стоял в плаще под козырьком дома Гойссеров, и пар от дыхания поднимался у него перед лицом.

На противоположной стороне улицы, у приёмной доктора Вебера, только что остановился микроавтобус. Задняя дверь распахнулась, и под дождь высыпало с дюжину сотрудников Красного Креста. Мужчины натянули куртки на головы и бегом скрылись в приёмной, где врач должен был сделать им повторную прививку от столбняка.

В ту же минуту с грохотом захлопнулась дверь катафалка, припаркованного в боковом проезде рядом с участком Гойссеров. Водитель завёл мотор, широко вырулил и поехал в сторону центра и моста. Кёрнер машинально коснулся пальцами лба в знак приветствия. Машина направлялась в венский патологоанатомический институт на Зензенгассе.

В следующее мгновение из дома, ругаясь, вывалился Филипп: руки заняты чемоданами, алюминиевая лестница зажата под мышкой.

— Помоги!

Они вместе донесли вещи до его фургона. Штативы Базедова уже лежали в кузове.

— Любопытно, зачем ты вытащишь нас сюда завтра, — пропыхтел Филипп. — Это место хуже той дыры, откуда родом семейка Мэнсона.

— Я здесь вырос, — ответил Кёрнер.

— Хорошая шутка.

Филипп громко расхохотался и хлопнул его по плечу.

Кёрнер посмотрел на него с недоумением. Неужели Филипп решил, что это шутка?

Из дома вышли Базедов и Сабриски. Они быстро погрузили камеры и чемоданы в машину, затем один за другим забрались в кабину.

Прежде чем Филипп завёл двигатель, Сабриски опустила стекло и сказала:

— Ах да, кстати. Я хотела поднять из архива отчёты о вскрытии по двум делам — девяносто шестого года в Кремсе и девяносто восьмого в Гмундене. Но все материалы, связанные с этими случаями, помечены грифом ограничения и переведены в закрытый фонд.

Она пожала плечами.

— Доступа у меня нет. Извини.

Стекло поползло вверх, и Филипп тронулся с места.

Кёрнер смотрел, как фургон исчезает в дожде. Одно было ясно: ему придётся поговорить с прокурором. Но прежде его ждал ещё один, куда более срочный разговор.

---

 

Отправить