Кёрнер вбежал под навес, выхватил из кармана пальто мобильный телефон и позвонил своей связной в телекоммуникационной компании — Сибилле, бывшей девушке Рольфа Филиппа.

Он продиктовал ей номер Мартина Гойссера и попросил предоставить список всех звонков за вчерашний день. Ему необходимо было любой ценой восстановить последние сутки жизни Мартина.

Когда разговор закончился, за спиной раздалось многозначительное покашливание. В прихожей стояла Бергер.

— Я слышала, о чём вы только что говорили, — сказала она, подходя ближе.

— Если эта информация окажется полезной, мы её используем, а в конце октября официально запросим данные у телекоммуникационной компании. До тех пор лучше вам забыть всё, что вы сейчас услышали.

— Уже забыла.

Оставалось только надеяться, что и в следующий понедельник она ничего не вспомнит, когда явится по судебной повестке. Слушание по дисциплинарному делу — не дружеское чаепитие; члены комиссии непременно станут расспрашивать обо всех подробностях его методов расследования.

Если к тому времени он успеет раскрыть это дело, то ещё, пожалуй, сумеет выкрутиться. Если нет…

— Что теперь? — спросила она.

Кёрнер резко обернулся.

— Подождём, что сообщат в телекоммуникационной компании и что покажет компьютер Мартина. И ещё я хочу выяснить, что этот парень делал в церковном архиве.

Он пересёк лужайку и распахнул калитку. В ту же секунду перед самым его носом с визгом затормозил тёмно-бордовый фургон. Филипп выскочил наружу и, ругаясь, обогнул капот.

— Ты что-то забыл? — спросил Кёрнер.

— Забыл? Чёрта с два! — рявкнул Филипп и с размаху влетел в лужу, окатив Кёрнера дождевой водой.

— Эй, полегче! — крикнул Кёрнер.

Сабриски опустила стекло.

— Пожарные пропустили катафалк, а потом перекрыли мост. Мы даже близко не смогли подъехать. Луг перед въездом полностью затоплен. Вода поднялась так высоко, что уже переливается через мост. Над водой торчат только деревянные перила. Его может снести в любую минуту.

Кёрнер указал вверх по дороге, уходившей из деревни мимо кладбища и заброшенной шахты.

— По этой дороге можно добраться до Хайденхофа. Там тоже есть мост на федеральную трассу.

Филипп вскинул руки.

— Серьёзно? Мост в Хайденхофе перекрыли ещё два часа назад!

В ту же минуту мимо них с рёвом пронеслась пожарная машина, направляясь в соседнюю деревню.

— Идиоты! — заорал ей вслед Филипп.

Бергер подняла воротник дождевика.

— Почему он так заводится?

— Потому что мы застряли, — ответил Кёрнер.

Он запрокинул голову и взглянул в небо, казавшееся неестественно близким. Чёрные тучи висели так низко, что затемняли землю до самого горизонта. Он приоткрыл рот и ощутил на языке кислый привкус дождя.

Какой нелепый, злой фарс…

Спустя двадцать семь лет он вернулся в места своего детства лишь однажды — по службе, чтобы расследовать дело, — и именно теперь оказался здесь заперт. К федеральной трассе вели только два моста: один в Грайне, другой в Хайденхофе.

Он слишком хорошо понимал, что это значит. Обе деревни лежали в низине, с одной стороны охваченной широкой излучиной Трир. С другой поднимался Хоэ-Гшвендт — первая гора Розалийского хребта. Покинуть эти места можно было только двумя способами: переплыть Трир или перебраться через горы.

— Алекс, что будем делать? — крикнул из машины Базедов.

Кёрнер смахнул с лица воду.

— Ждать.

Он набрал номер Ютты Корен.

Та обрушилась на него прежде, чем он успел что-либо сказать:

— Кёрнер, у вас просто стальные нервы! Какого чёрта вы не сдали детонаторы?

Проклятые детонаторы в багажнике сейчас тревожили его меньше всего.

— У нас в деревне второй труп, — сказал он. — Убийство. Чтобы быстрее продвинуться по обоим делам, нам срочно нужна эксгумация старших брата и сестры Сабины Крайник.

Он коротко изложил Корен суть взаимосвязей и попросил надавить на прокурора Хаузера. В это время рядом с ним возник Филипп и возмущённо замахал руками.

Кёрнер остановил его жестом и продолжил:

— Но звоню я не только поэтому…

Он рассказал о погоде, перекрытых мостах и о том, что весь его следственный отдел оказался отрезан в деревне. Бергер, Базедов и Сабриски молча слушали.

— Нам нужно выбраться отсюда как можно скорее, — закончил он.

— И как вы это себе представляете? Прикажете эвакуировать вас вертолётом?

— Лодка могла бы…

— Кёрнер, ждите, пока спадёт вода, и пока устраивайтесь в деревне. Большего я сейчас для вас сделать не могу. Если понадобится, снимите какое-нибудь общественное помещение под следственный штаб. Командование земельной жандармерии это оплатит. У вас там Филипп и Сабриски — чего вам ещё нужно? Продвигайте расследование. И держите меня в курсе.

Она повесила трубку.

— Ну что? — крикнул Филипп.

— Пока остаёмся здесь.

— Ну и прелесть эта дыра! — Филипп с силой ударил кулаком по капоту. — Опоздай мы на минуту раньше, уже были бы на федеральной трассе, и мне не пришлось бы торчать после работы в этой сырой яме.

Сабриски выбралась из машины. На её лице играла невозмутимая улыбка.

— Эй, считай это сменой обстановки. Я давно хотела провести отпуск в такой милой, тихой глуши.

Бергер посмотрела на неё с искренним изумлением.

— Вы это серьёзно? Я промокла до нитки и взяла с собой только один комплект одежды. А такой паводок может тянуться днями.

— Днями? Мы что, будем торчать тут целыми днями? — у Филиппа округлились глаза.

Судмедэксперт порылась в спортивной сумке, нашла резинку и собрала распущенные волосы в хвост.

— Дорогуша, я могу одолжить вам свитер.

— Нет, спасибо, — твёрдо ответила Бергер.

Кёрнер не мог её осуждать. Безукоризненно одетая криминальный психолог ни за что не надела бы один из поношенных свитеров Сабриски. Да и постоянное «дорогуша», должно быть, уже действовало ей на нервы.

— На вашем месте я бы не отказывался, — примирительно сказал он. — Наша хирург нечасто бывает столь великодушна.

— У Яны, кажется, самая большая коллекция водолазок на свете, — вставил Филипп.

— Просто тебе ни одна не налезет, — с удовольствием парировала Сабриски.

Базедов выбрался из машины под дождь.

— Смейтесь, смейтесь, а мне не до смеха. Мне нужно домой.

Филипп презрительно фыркнул.

— Ты же знаешь мою жену: если я сегодня вечером не посижу с детьми, она меня убьёт. Я обещал младшей посмотреть с ней «Русалочку».

Филипп уставился на него с неподдельным потрясением.

— Ты что, смотришь со своими детьми порно?

Кёрнер помассировал ноющие виски. Только этого не хватало. Быть запертым вместе с этой вечно препирающейся компанией, пока снаружи льёт как из ведра.

Лучше было об этом не думать.

Он сощурился и снова посмотрел в небо. Тучи не выглядели так, будто собирались расходиться. Откуда только взялось столько воды?

— Ладно, народ. — Он хлопнул в ладони. — Поехали в центр. Поищем, где можно устроиться.

В Грайне был только один возможный вариант.

Выцветшая табличка «Сдаются комнаты» по-прежнему стояла в окне трактира «Бурый Пятирог». Заведение состояло из стойки для посетителей, зала для картёжников, комнаты, где подавали обеды и ужины, и большого помещения для свадеб и дней рождения.

На верхнем этаже располагались комнаты для постояльцев. Обычно они заполнялись разве что весной, когда в деревню заглядывали пешие туристы. В остальное время пустовали круглый год.

Ауди Кёрнера и фургон Филиппа остановились перед трактиром. Дождь стоял такой плотной стеной, что церковная колокольня едва проступала сквозь серую пелену. Улицы были пусты.

И всё же прямо посреди главной площади, у мраморного фонтана, стояла передвижная пожарная помпа. Несколько пожарных раскладывали чёрные пластиковые шланги, соединяли муфты и затягивали хомуты на стыках. Ещё один насос подкатили на ручной тележке.

Филипп с грохотом захлопнул дверцу и ринулся к мужчинам. Кёрнер тотчас пошёл следом, чтобы не допустить худшего.

Один из пожарных яростно упёр руки в бока.

— Послушайте! Сегодня утром выпало шестьдесят литров осадков на квадратный метр. Русло реки больше не справляется. Большинство притоков вышли из берегов. Да у людей даже в Бургенланде вода стоит по горло! Думаете, там легче?

— Так сделайте же что-нибудь! — прорычал Филипп.

— Может, вы ещё с неба спустите нам экскаваторы, тяжёлые платформы и бронемашины, чтобы подпереть мост? — заорал пожарный.

Кёрнер схватил Филиппа за плечо.

— Да что с тобой сегодня?

Он отвёл его в сторону.

— У всех в этой деревне не все дома. Только посмотри на того! — Филипп кивнул в сторону бакалейной лавки.

Старый лавочник Герер стоял у входа в магазин. Кепка была надвинута на самый лоб, руки засунуты в карманы брюк. Он молча смотрел, как они бредут через площадь под дождём.

В боковом переулке тоже работала помпа. Шланг тянулся по тротуару и исчезал в магазине, уходя вниз по ступеням. Оттуда тянуло тяжёлым запахом мазута.

— Этому старику больше заняться нечем? Стоит под дождём и пялится на площадь, — проворчал Филипп.

— Ну так арестуй его.

Они подошли ко входу в «Бурый Пятирог». На этот раз на скамье не сидели старые крестьяне, обычно наблюдавшие за происходящим на площади. Со вчерашнего дня заметно похолодало, и даже для людей, привычных к любой непогоде, было слишком зябко, чтобы сидеть снаружи.

Под навесом их ждали Базедов, Бергер и Сабриски. Между ними стояла хозяйка трактира.

На вид Кёрнер дал бы ей лет на пять меньше, чем было ему самому. На ней был передник поверх блузки с короткими рукавами, а руками она обхватывала себя за плечи — видно, мёрзла.

По худощавой фигуре, жилистым рукам и крепким пальцам он заключил, что это женщина хваткая, привычная к труду и способная справиться со всем сама — от натирания полов до разлива пива. Наверняка она жила в Грайне с рождения и так же мало могла помнить его, как и он её.

Её звали Вальтрауд Штойссер, и рукопожатие у неё было крепкое, почти мужское.

От неё он узнал, что пользоваться водопроводной водой нельзя: грунтовые воды затопили подвалы нескольких домов, из-за чего прорвало ёмкости с мазутом. Из подвала бакалейной лавки как раз откачивали вытекшее топливо. Во всём остальном, по её словам, положение оставалось под контролем.

Штойссер предоставила следственной группе общинный зал, который требовался только в следующую субботу — для заседания местного совета.

Хозяйка провела их через трактир, по коридору, к просторному помещению с большой двустворчатой стеклянной дверью. Зал был достаточно велик, чтобы вместить свадебную компанию человек на тридцать — вместе с буфетом, музыкантами и танцплощадкой.

Воздух, правда, был затхлым, а паркет пах старым, засаленным деревом, но всё же помещение выглядело лучше, чем ожидал Кёрнер. Три люстры под потолком даже придавали ему некоторое подобие уюта.

Окна выходили на главную площадь. Благодаря широкому свесу крыши дождь не хлестал прямо в стёкла.

В общинном зале они устроили временный следственный штаб.

Вскоре в батареях зашумело тепло, а из приоткрытых окон потянуло свежестью. Пока Базедов подключал ко второму разъёму ещё один телефон, Кёрнер и Филипп переносили из фургона вещи. На столах одна за другой вырастали стопки папок и протоколов, камеры Базедова, чемоданы криминалиста и изъятый компьютер Мартина Гойссера.

Бергер раздобыла шариковые ручки, фломастеры, блокноты, напитки и стаканы. Сабриски созвонилась с муниципалитетом Грайна и договорилась о компьютерном мониторе, который банк обещал прислать в течение дня. Бергер заказала по телефону пиццу, и, когда её привезли, все набросились на неё как стервятники.

Кёрнер отодвинул в сторону пустые коробки.

— Начнём.

— Не так быстро.

Филипп раскрыл футляр с трубкой.

— Это обязательно? — простонала Сабриски.

— Стимулирует серое вещество.

— Если оно у тебя есть.

Кёрнер вздрогнул, когда вспыхнула спичка Филиппа.

Филипп присел рядом с ним на корточки.

— Да ты бледный, парень. Всё ещё боишься огня? Тебе давно пора к психиатру.

Он усмехнулся, будто отпустил безобидную шутку, но Кёрнер знал: Филипп говорит всерьёз. Тот слишком часто видел его таким — с серым лицом и влажными от пота ладонями.

— Это правда, что ты вырос здесь? — спросил он.

Кёрнер отмахнул рукой дым.

— Правда. Четырнадцать лет прожил тут.

Базедов и Сабриски уставились на него.

— Ты вырос здесь? — переспросила Сабриски и кивнула на окно, выходившее на главную площадь. — И ни разу мне об этом не сказал.

— Вот это да, — протянул Филипп. — Идеальное место для детства. Неудивительно, что ты оказался в убойном отделе.

— Значит, местные тебя знают, — заметил Базедов.

Брови Филиппа взлетели вверх.

— Вспомни нашу с Яной теорию о трёх преступниках. А если их было больше? И ты, возможно, кого-то из них знаешь.

Кёрнер поднял руки, словно отгораживаясь.

— Дай сначала договорить.

Филипп выпрямился и задумчиво постучал чубуком трубки по зубам.

— А если то, что нас не пустили через мост и поселили именно в этом зале, вовсе не случайность?

Он взобрался на стул, а оттуда — на стол.

— Ты что творишь? — крикнул Базедов. — И о чём, чёрт возьми, вообще говоришь?

Филипп зажал трубку в углу рта и принялся ощупывать основание люстры.

— Ты что, жучки ищешь? — с усмешкой спросил Кёрнер.

— Именно, — проворчал Филипп сквозь зубы.

— И это ты советуешь мне обратиться к психиатру.

Филипп осторожно перебрался по столу к следующей люстре.

— Здоровая доля паранойи ещё никому не вредила.

В этот момент дверь распахнулась, и в зал, тяжело дыша, вошёл рыжий мальчишка. Он тащил монитор. Экран был завёрнут в плёнку, по бокам стекали струйки воды. Из рюкзака торчали кабели и клавиатура.

— Господин Кёрнер?

Он растерянно огляделся.

— Это вам из банковского отделения. Мне велели особо подчеркнуть, что от «Райффайзенбанка».

— Ха, парень не промах, — хмыкнул Филипп, глядя на него сверху вниз. — Сейчас ещё скажешь, что нам стоит открыть у вас счёт, а бланки уже при тебе.

Мальчишка покраснел.

— Куда поставить?

Кёрнер забрал у него монитор и поставил на стол перед Базедовым. Мальчишка вытащил из рюкзака клавиатуру, мышь и коврик, после чего поспешно исчез.

— Банк — твой лучший помощник, — усмехнулся Филипп.

— Тебе бы клавиатуру разобрать, — бросил Кёрнер. — Вдруг и там жучок.

Он повернулся к Базедову.

— Проверь почту Мартина Гойссера. Хочу знать, кому он писал и когда.

Фотограф начал разматывать провода и подключать технику к компьютеру. Вдруг заиграла мелодия его мобильного. Кёрнер усмехнулся: наконец-то он понял, откуда её знает. Это была песенка из «Русалочки» — под водой, под водой.

Голос Базедова звучал виновато:

— Алло? Да, милая… нет, я отсюда не выберусь. Нет, сейчас не могу говорить, шеф только что подкинул мне задание. Да, важное. Нет, милая. Да, я тоже тебя люблю.

Он отложил телефон. Уши у него горели.

— Слышали? — воскликнул Филипп. — Вот так и надо разговаривать с женщинами.

— Фил, ты всё-таки идиот, — вмешалась Сабриски, выглянув в окно. — И слезай уже оттуда, пока пожарные не решили, что ты тут отплясываешь.

Кёрнеру это окончательно надоело.

— Слезай. И за работу.

Электронная почта Мартина Гойссера ничего не дала. Базедов нашёл только рассылки с научных форумов и статьи по астрономии в формате PDF. Из личной переписки были лишь письма от одноклассника из Нойнкирхена, который заваливал Мартина шуточными картинками и презентациями. Большинство из них Мартин даже не открывал.

Потом Базедов подключил камеру к компьютеру и вывел на монитор снимки с места преступления. Они просматривали фотографии, сопоставляли показания брата Мартина со словами ближайших соседей, которых Бергер успела опросить днём, и знакомились с кратким отчётом Филиппа по осмотру места происшествия.

Поскольку материалы по делу были у него при себе, сразу удалось проверить: отпечатков Мартина на месте убийства Крайник не оказалось — ни на замке дискотеки, ни на стойке, ни на мебели, ни на металлической раме с тросами.

Сабриски коротко изложила своё судебно-медицинское заключение по делу Мартина Гойссера. Она и Филипп сошлись во мнении: и следы волочения на балке, и ссадины на шее жертвы указывали на то, что мальчик не мог повеситься сам… разве что каким-то образом сумел собственноручно подтянуть себя на верёвке.

Для Кёрнера это новостью не было. Все прочие версии, которые они выдвигали, оставались лишь догадками и никуда не вели. Он сразу пресёк попытки делать поспешные выводы и напомнил, что им необходимо жёстко разделять доказательства, улики и домыслы. Последние он сейчас слышать не хотел.

Первую конкретную зацепку они получили, когда сравнили почерк в школьных тетрадях Мартина с тем, которым была написана предсмертная записка, лежавшая перед ними в пластиковом пакете.

— Даже особенно не старались, — заметил Филипп.

— По крайней мере, теперь мы знаем почерк убийцы, — пробормотал Кёрнер.

Почерк убийцы… В этом было что-то почти двусмысленное. О настоящем почерке убийцы, о его образе действий, они по-прежнему не знали ровным счётом ничего, хотя тот, вероятно, уже дважды наносил удар.

Кёрнер перевёл взгляд на набросок, который Филипп сделал на месте преступления, и на рисунок журналистки. Листок, вырванный из путевого журнала машины Красного Креста, был смят и уже надорван на сгибах. Несмотря на расплывшиеся чернила, рисунок не утратил своей пугающей силы. Он напомнил Кёрнеру ночной кошмар — тот, в котором он лежал на диване в гостиной, сжимая этот лист в кулаке.

В чём было сходство между убийствами?

Он снова уставился на оба рисунка: на точную схему повешенного, выполненную Филиппом со всеми размерами и расстояниями, и на наспех нацарапанное изображение девушки с раскинутыми руками, выпученными глазами и раскрытым в крике ртом.

Что, чёрт возьми, связывает эти два убийства? Где здесь мотив?

Кёрнер откинулся на спинку стула, сцепил пальцы и хрустнул суставами. Спина у него вспотела, шея затекла от долгого сидения в одной позе. На заднем плане бормотало походное радио Филиппа, передававшее четырёхчасовые новости. Кёрнер не вслушивался.

Он поднялся и обошёл стол. Ему отчаянно нужен был свежий воздух. В общинном зале стоял тяжёлый запах пиццы и табака из трубки Филиппа. Неудивительно, что голова у него снова разболелась.

— Давайте сделаем перерыв, — предложил он.

— Минуту, — сказала Бергер, листая дневник Сабины Крайник. — Теперь, когда Мартин Гойссер мёртв, её записи о нём могут вывести нас либо на убийцу, либо хотя бы на мотив. Послушайте.

Она откашлялась и прочла:

 

— «Мне даже не нужно идти к нему домой. Как всегда, его велосипед стоит у входа в старую управу. Я бы поклялась, что он опять роется в этих заплесневелых фолиантах. Как можно с таким фанатизмом вчитываться в деревенскую хронику? Книга о Вене столетней давности — ещё куда ни шло, но о Грайне? Если бы у него не было такого скучного хобби, он был бы даже милым».

 

— Это мы и так знаем, — простонал Кёрнер.

— Подождите. Ещё одну фразу.

Она перевернула страницу.

 

— «Но вся эта чепуха у меня уже поперёк горла. Кому вообще есть дело до того, что происходило в этой дыре шестьдесят или сто сорок лет назад?»

 

— Ну перестаньте, — перебил её Кёрнер. — В этом мальчике просто погиб историк. Я…

 

— «К тому же надо быть совсем свихнувшимся, чтобы с таким рвением интересоваться катастрофой на шахте и убийством… хм… деревенского священника».

 

Бергер захлопнула дневник.

— Слово там расплылось, но смысл, по-видимому, именно такой.

— Убийство деревенского священника? — переспросил Кёрнер.

— Да. Именно это здесь и написано.

Она постучала пальцем по дневнику.

— Кстати, раз уж об этом зашла речь, — пробормотал Базедов, — на компьютере мальчика полно файлов Word с названиями вроде «Церковь», «Священник», «Шахта» и «Катастрофа в руднике». Есть ещё файл под названием «Ларец Иуды» — понятия не имею, что это значит, — и ещё один под названием «Дорн».

— Отец Дорн, — вырвалось у Кёрнера. — Так звали прежнего приходского священника.

И тут память наконец сработала. Имя нынешнего деревенского священника, которое он накануне видел у входа в церковь, почему-то не всплывало в памяти. Сахмс. Отец Сахмс служил мессы ещё в те времена, когда Кёрнер был мальчишкой. Но за много десятилетий до него грейнской церковью ведал другой священник — отец Дорн.

— Это было больше ста лет назад, — тихо сказал Кёрнер.

— Сто сорок, — уточнила Бергер, чуть приподняв дневник.

Кёрнер кивнул.

— Про отца Дорна когда-то ходили какие-то истории, но я не помню ни одной. Возможно, его и вправду убили. Я просто не знаю.

И тут его вдруг охватило острое, почти болезненное внимание.

— А что в самих файлах?

— Все под паролем.

— Возможно, удастся подобраться с другой стороны.

Бергер снова открыла дневник и принялась листать.

— Сабина довольно туманно пишет о каком-то месте, где Мартин прятал свои материалы.

В комнате сразу стало тесно от напряжения. Базедов, Сабриски и Филипп придвинулись ближе. Кёрнер обошёл стол и заглянул Бергер через плечо.

— Сейчас… — пробормотала она. — Вот. «Тайник, который никто не найдёт, в месте, где режут свиней. Больше он мне не сказал, и, честно говоря, я и знать не хочу…»

Она подняла глаза.

— Что бы это могло значить?

Кёрнера пронзило ощущение дежавю. Ответ уже вертелся у него на языке.

Место, где режут свиней… Это было сегодня утром. Только сегодня утром. Но где? Где именно?

Он сжал пальцами виски.

Стена. Это связано со стеной.

Он видел её перед собой совершенно ясно.

— Я понял. Знаю, где он прятал бумаги.

— Вы ведь не хотите сказать, что в бойне Крайников? — с сомнением спросила Бергер.

— Вы слишком усложняете.

Кёрнер схватил дождевик, подхватил ключи от машины и бросился к двери.

— Я скоро вернусь.

Герман Гойссер не солгал: задняя дверь дома и правда стояла открытой.

Кёрнер взлетел по лестнице на верхний этаж, к мансарде. На двери в комнату Мартина всё ещё висел плакат с Эйнштейном. Проход был заклеен жёлтой лентой. Он сорвал её и снял пломбу с двери — ту самую, которой Филипп опечатал место преступления.

На этот раз с потолочной балки не свисал труп. По полу были разбросаны книги, папки и скоросшиватели.

Кёрнер не задержался ни на секунду. Он сразу пересёк комнату и подошёл к чёрному плакату на стене.

«Весёлое побоище», группа Edge of Sanity… Свиньи должны быть забиты.

Он вытащил из кармана ручку и уже хотел осторожно отлепить плакат от стены, как заметил, что нижний край отошёл. Полоски клейкой ленты свободно болтались в воздухе.

Они и в десять утра так висели? Тогда, когда мы с Соней Бергер нашли здесь труп?

Пока он мчался сюда с площади, в него успели закрасться сомнения. Не гонится ли он за призраком? Не он ли сам всё усложняет?

Но едва он приподнял плакат кончиком ручки и заглянул за него, как сразу понял: нет, не ошибся.

За плакатом скрывалась выдолбленная в стене ниша. Каким-то образом Мартину удалось выковырять штукатурку и несколько кирпичей, так что образовалось прямоугольное углубление глубиной сантиметров пятнадцать — туда без труда поместилась бы папка формата А4.

Но тайник был пуст.

Ни папок, ни кассет, ни компакт-дисков, ни дискет, ни пачки бумаг. Только крошка штукатурки, известняк и пыль.

Что бы ни искал убийца в комнате Мартина, он это нашёл.

— Чёрт.

Кёрнер ударил кулаком по стене, потом набрал на мобильном номер общинного зала, где его ждали остальные. Уже на втором гудке он насторожился.

А если линию прослушивают? Есть ли хоть доля правды в филипповой теории заговора? Здоровая доля паранойи ещё никому не вредила.

Кёрнер прервал вызов и набрал мобильный Филиппа.

Долго объяснять он не стал.

— Здесь что-то скрывают. Сабина и Мартин об этом знали. У мальчика были документы, и теперь их нет.

— Где ты, чёрт побери? — спросил Филипп.

— В комнате Мартина. Проверь чёрный плакат на стене на отпечатки пальцев. Пусть Бергер выяснит всё о его жизни: где он копал, кто ему помогал, с кем обсуждал свои поиски. Пусть опросит всех, кто видел его за этим занятием.

Он перевёл дух и продолжил:

— Тем временем Базедов пусть попробует взломать файлы на компьютере. А вы с Яной поезжайте в церковный архив отца Сахмса. Выясните, что именно искал Мартин и как это связано с отцом Дорном.

На другом конце повисло молчание.

— Ты всё запомнил? — спросил Кёрнер.

— Запомнил, — буркнул криминалист. — Но на всё это уйдёт не меньше нескольких часов.

— Мы всё равно застряли в этой деревне.

— Спасибо, что напомнил. А ты чем займёшься?

— Поеду в муниципалитет и посмотрю деревенскую хронику. Хочу понять, найдётся ли там что-нибудь о катастрофе на каменноугольной шахте.

---

 

Отправить