Кёрнер вышел из дома Гойссеров и поехал вниз по улице. Вода, скопившаяся в придорожной канаве, глухо билась о днище машины.

Пока Филипп и Сабриски осматривали церковь, он решил заглянуть в муниципалитет.

За несколько сотен метров до главной площади Кёрнер свернул на муниципальную парковку. Когда он выбрался из машины, ветер едва не вырвал дверцу у него из рук. Следующий порыв швырнул ему в лицо дождь.

Ну и погодка.

Мало того что лило без передышки, так ещё и буря разошлась не на шутку. Кёрнер поднял воротник и быстрым шагом двинулся со стоянки.

По соседству со старым зданием муниципалитета стояли новые офисы — двадцать семь лет назад их здесь ещё не было. Таблички сообщали, что строительный отдел и служба регистрации переехали в новый корпус.

Значит, всё остальное по-прежнему размещалось в старом здании — двухэтажной громаде с высокими окнами и крышей из красного гонта.

Если это и был тот самый старый вход в муниципалитет, о котором Сабина Крайник писала в дневнике, то велосипед Мартина нередко стоял именно здесь. Должно быть, где-то рядом находился и читальный зал с материалами по истории деревни.

Но за окнами не было ни огонька.

Вход в бывшее здание муниципалитета перегораживала пожарная машина. Крышка канализационного люка лежала возле открытой шахты, а поперёк улицы тянулись кабели и шланги.

У тротуара стояли трое мужчин в синих мундирах, но Вольфганга Хека среди них не было. Пожилой пожарный с всклокоченной бородой, в парке и тяжёлых ботинках со стальными носками, возился с насосом для грязной воды.

Бензиновый мотор тарахтел, насос свистел и дёргался на полозьях так, словно вот-вот должен был развалиться. Пожарный с досадой пнул его сапогом.

— Эта дрянь забилась илом. Больше ничего не тянет.

— Фильтр меняй! — рявкнул кто-то из его товарищей.

От насоса тянулся чёрный пластиковый шланг — через ступени, через вход, прямо в старое здание муниципалитета. Кёрнер перешагнул через него.

Бородатый пожарный тут же тронул его за плечо.

— Куда это вы? Муниципалитет закрыт. Сегодня вторник.

Золотисто-жёлтая нашивка на погоне выдавала в нём ефрейтора.

— Можно мне осмотреться?

— Нельзя.

— Но дверь ведь открыта.

— И что? — Пожарный раздражённо сверкнул глазами. — У нас здесь вызов. Или вы думаете, мы устроили всё это для развлечения зевак?

— Послушайте, я же вам не мешаю во время вашей… — у него едва не сорвалось тренировки. — Во время работы, — быстро поправился он. — Мне нужно только войти.

— Тогда и вы меня послушайте. — Пожарный ткнул Кёрнера пальцем в грудь. — Вам туда нельзя. Грунтовые воды поднимают фундамент. Подвалы по всей деревне затоплены. Земля так напиталась влагой, что уже не принимает ни капли. Так что отойдите и не путайтесь под ногами — у нас дело.

— Почему бы просто не откачать воду из подвала?

— И куда её, по-вашему, девать? — Мужчина вскинул руки. — Выкачаем отсюда — она тут же уйдёт в соседний подвал.

— Сбросьте её в реку.

— Ну конечно. — Он повысил голос: — Эй, слышали? Нашёлся человек с готовым решением. Сейчас просто сольём воду из всех затопленных подвалов в Трир.

С той же издевательской серьёзностью он снова повернулся к Кёрнеру.

— Уровень грунтовых вод такой, что, если мы осушим подвал, внешнее давление воды вдавит фундамент внутрь.

Кёрнер не понимал, зачем тот так подробно всё ему объясняет. Он и без того едва сдерживал раздражение.

— Я всего лишь хочу заглянуть в архив.

Пожарный посмотрел на него так, будто перед ним стоял человек, начисто лишённый здравого смысла.

— Да что с вами такое? Несущие конструкции здесь обветшали. Некоторые старые дома вот-вот сложатся. Архив — тоже. Я не имею права вас туда пускать.

В этот момент из здания вышла женщина в широкой юбке и чёрной блузке. На вид она была ровесницей Кёрнера, но весила, пожалуй, вдвое больше. Под грудью она прижимала папку с бумагами и щурилась, пока ветер трепал её каре.

Кёрнер поспешил вверх по ступеням.

— Александр Кёрнер, — представился он, протягивая руку. — Вы работаете в муниципалитете?

Она звякнула связкой ключей.

— Приёмные часы — только завтра, — сухо сказала она и уже хотела пройти мимо.

Безнадёжно.

Люди в этом городке держались за правила даже тогда, когда убийца резал их детей.

Когда женщина поравнялась с ним, взгляд Кёрнера упал на папку. На обложке машинописными буквами значилось: Фрау Лузак. Папка на подпись.

И тут он вспомнил вчерашний разговор с Соней Бергер у себя в кабинете.

— Фрау Лузак? — окликнул он.

— Да? — Она обернулась, но лицо её не смягчилось ни на йоту.

— Вчера вы сделали моей коллеге из краевого управления жандармерии копии свидетельств о смерти детей Крайников.

— Ах да, припоминаю. — Взгляд её сразу потеплел. — Очень милая молодая женщина, ваша коллега. Мы с ней немного поболтали.

И в ту же минуту она уже не так напоминала озлобленного моржа.

— А что вам понадобилось в муниципалитете? Хотите найти ещё какие-нибудь свидетельства о смерти? Боюсь, тут мне вас порадовать нечем. Дети Крайников были единственными, кто умер так рано.

— Я хотел взглянуть на деревенскую хронику за 1937 год.

— Именно за 1937-й? — Она на мгновение задумалась, словно прикидывая, стоит ли ему помогать.

Потом всё-таки решилась.

— Вообще-то я собиралась перейти в офис напротив, но в архив вы можете спуститься и сами. Вам повезло: сегодня у меня длинный день. Я буду на месте до шести, а потом всё закрою.

Она повернулась и пошла обратно в здание муниципалитета. Кёрнер двинулся следом, но на пороге всё же оглянулся и подмигнул пожарному, который продолжал сверлить его мрачным взглядом.

— Уф, ну и погодка, — пробормотала фрау Лузак, проводя рукой по волосам и поправляя причёску.

В коридоре света не было. Стены отсырели, из соединений пожарного шланга, змеившегося по плиточному полу, сочилась вода.

Чиновница осторожно обходила лужи. В конце коридора стоял копировальный аппарат, а рядом виднелась выкрашенная в зелёный цвет металлическая дверь с надписью: Архив.

— Из-за нехватки места мы складывали бумаги в подвале, — пояснила она. — Когда рядом построили новые офисы, подвал так и остался кладовой. Потом всё старое здание постепенно отвели под архив. Но то, что вам нужно, по-прежнему внизу.

Она отперла дверь. Деревянная лестница уходила в темноту, откуда пахнуло затхлой сыростью. Фрау Лузак щёлкнула выключателем, и под потолком загорелась голая лампочка на длинном проводе.

— Ох, всё ещё хуже, чем я думала.

Вода в подвальном отсеке доходила до основания второй ступени. Книги на нижней полке почти наполовину стояли в грунтовой воде. Кёрнер прикинул, что глубина там чуть больше щиколотки.

Фрау Лузак, однако, не выказала ни малейшего желания спасать документы.

— И вы так всё это и оставите? — удивился Кёрнер.

— Ах, пустяки. — Она небрежно махнула рукой. — Исторические материалы о деревне давно погибли. У нас ведь наводнение случается каждые десять лет.

Она кивнула в сторону подвала.

— На верхних стеллажах лежат только подшивки Деревенского вестника. Ими всё равно никто не интересуется. Свежие годы — наверху, старые — внизу. Думаю, 1937-й где-то посередине.

Он поблагодарил её.

— Я буду в офисе напротив. В вашем распоряжении время до шести.

Кёрнер прислонился к дверному косяку и подождал, пока она выйдет наружу. Наконец один.

Он посмотрел на копировальный аппарат. Повинуясь внезапной догадке, поднял крышку. Аппарат был выключен; в тёмном стекле отражалось его лицо.

Накануне Бергер рассказывала, что фрау Лузак сделала для неё копии двух свидетельств о смерти, где даты рождения детей были замазаны корректором. Не здесь ли копировали эти документы?

Он провёл пальцем по стеклу. Неужели простая случайность? На поверхности и впрямь засохли следы корректора.

Совпадение? Или фрау Лузак и правда скрыла даты рождения? И если да — зачем?

Пожалуй, наводить Филиппа на этот след пока не стоило. Пролить свет на дело мог бы только допрос фрау Лузак. Но с этим можно было подождать.

Он спустился по лестнице. Подвальный отсек ничуть не походил на полностью переоборудованный архив, каким его описывала служащая муниципалитета. Сюда, по всему судя, сваливали бумаги, никому не нужные.

Табличка Архив на металлической двери выглядела насмешкой над действительностью.

Ржавая вода стекала с потолка на лампочку, окрашивая помещение в мрачный, тёмно-красный тон. Вдоль голых кирпичных стен тянулись оголённые провода, распределительный щит жужжал, как жирный шмель, а лампа мигала так, будто вольфрамовая нить вот-вот лопнет.

Добравшись до последней ступени, Кёрнер увидел, что весь пол устлан деревянными поддонами, лежавшими прямо в воде. Вероятно, они остались после прошлого наводнения, а муниципальные рабочие просто забыли их убрать.

Осторожно он ступил на первую перекладину. Бурая вода плеснула из-под ног; поднялись пузырьки воздуха и с чавкающим звуком полопались на поверхности.

Запах канализации стал ещё сильнее.

Именно так он, разумеется, и представлял себе исторические изыскания.

Однажды ему уже доводилось спускаться в венские сточные каналы — осматривать место, где обнаружили труп. Там было не менее мрачно. Ещё немного — и можно было бы поверить, что он бредёт по выгребной яме.

На высоком стеллаже, который показала ему фрау Лузак, действительно стояли подшивки Деревенского вестника — того самого муниципального курьера Грайнера и Хайденхофа, переплетённого в толстые годовые тома.

Он вытаскивал том за томом, всё глубже уходя в прошлое. Наконец присел на корточки. В самом низу лежали выпуски за 1937 год.

Вот тебе и посередине.

Книга наполовину стояла в воде. Он вытащил её кончиками пальцев и раскрыл на середине. Бумага насквозь пропиталась водой и воняла нестерпимо. Осторожно он разлепил слипшиеся страницы.

Статьи были напечатаны куррентом — старым немецким письмом, знакомым ему по письмам тёти Доротеи, которая всегда писала именно так.

В сентябрьском выпуске Деревенского вестника за 1937 год, под рубрикой Международные события, стояли заголовки: «Подготовка вермахта к войне» и «Политические переговоры с чехословацким премьер-министром Миларом Годжей не за горами».

Дальше он читать не стал: его внимание привлёк материал из местной хроники. Если повезёт, он подобрался вплотную к тому, что искал Мартин.

Трое шахтёров находят смерть в шахте

В четверг, 9 сентября, в стволе «Божье благословение» угольной шахты в Грайне произошёл трагический несчастный случай. Дальше…

Об остальном он мог только догадываться.

Типографская краска расплылась, страницы слиплись. Когда он попытался разъединить их, бумага полезла клочьями. В руках у него осталась зловонная размокшая масса, в которой уже ничего нельзя было разобрать.

Чёрт, почему он не взял книгу наверх? Там они могли бы просушить страницы феном, осторожно отделить одну от другой и попытаться разобрать текст. Но нет — старший инспектор Кёрнер опять решил всё сделать быстро и в одиночку. Ему до боли хотелось захлопнуть книгу и колотить ею о стеллаж, пока та не рассыплется в труху.

Он глубоко вдохнул.

И тут взгляд его снова упал на заголовок: «В четверг, 9 сентября…»

Сегодня тоже было девятое сентября. Правда, не четверг, а вторник, — но дата совпадала. Он быстро прикинул в уме. Сердце заколотилось чаще. Сегодня исполнялось ровно шестьдесят шесть лет со дня шахтной катастрофы.

Совпадение? Или эта дата хочет ему что-то сказать?

Он лихорадочно перебирал в голове варианты. Ответ был совсем рядом: 9 сентября, шестьдесят шесть лет назад. Никто в посёлке не упоминал этот день. Повода для траура или официального поминовения вроде бы не было, и всё же Кёрнер не сомневался: в Грайне наверняка проходили памятные службы в годовщину трагедии. Например, заупокойная месса в двадцать пятую годовщину — по погибшим и ради их близких.

Вот оно. Ну конечно.

Он поспешно отложил книгу и принялся просматривать подшивки сельского вестника двумя полками выше, пока не наткнулся на 1962 год. Выдернул том с полки, раскрыл сентябрьский выпуск и начал бегло перелистывать страницы, пока взгляд не зацепился за чёрно-белую фотографию заброшенной штольни.

Под ней был напечатан двухполосный материал.

Шахтная катастрофа: двадцать пять лет спустя

Вот уже двадцать пять лет угольная шахта в Грайне, принадлежавшая компании «Гшвендтнер Бергбау АГ», стоит без дела.

9 сентября 1937 года произошла самая тяжёлая на тот момент катастрофа в истории грейнских шахт. Когда началась утренняя смена, гору сотряс подземный толчок. В этот момент под землёй из-за пересменки находилось вдвое больше рабочих, чем обычно.

Пока аварийная команда дежурила у ствола, Францу Карманну удалось поднять на поверхность и тем самым спасти большую часть шахтёров с помощью подъёмника. Но около восьми утра гору вновь тряхнуло — новый толчок оказался сильнее прежнего, и линия электропитания оборвалась. Самого Карманна удалось вытащить только вручную, на лебёдке, в подъёмной клети.

К тому времени под землёй оставались ещё трое шахтёров. Их погребло под завалом.

Во время катастрофы обрушилось множество штолен. Ствол «Божье благословение» удавалось удерживать открытым лишь несколько часов. Оседающая порода сделала немедленную спасательную операцию невозможной. Попытка аварийной команды пробить динамитом слепой ствол, чтобы добраться до возможной воздушной полости главной штольни, через несколько дней была прекращена: два взрыва не дали результата.

Трёх засыпанных под землёй шахтёров так и не нашли.

Компания «Гшвендтнер Бергбау АГ» без лишнего шума закрыла шахту. Трёхлетний контракт на поставки, который в 1937 году предполагалось заключить с Германией, так и не был подписан. Двести мужчин в одночасье остались без работы — бывшие шахтёры почти сразу покинули посёлок, часть перебралась в окрестности Вены.

Лишь немногие механизмы были демонтированы на месте; всё остальное пережило военные годы. И по сей день о катастрофе напоминают котельная установка, паровая подъёмная машина и тридцатипятиметровая труба заброшенной шахты. Построенные из гофрированного железа мастерские и конторские здания, словно памятник, противостоят непогоде.

Даже динамит, предназначенный для так и не состоявшегося третьего взрыва, до сих пор хранится на складе возле ствола «Божье благословение».

9 сентября 1962 года, в 16:00, вновь избранный бургомистр Генрих Вайсман открыл памятную церемонию, посвящённую двадцать пятой годовщине трагедии. На неё собрались многочисленные жители Грайна и окрестностей, а также почётные гости из Нойнкирхена. Епископ Шандль освятил в капелле Девы Марии мемориальную доску в память о жертвах катастрофы; пел грейнский церковный хор.

После богослужения траурная процессия направилась ко входу в главный шахтный ствол рядом с грейнским кладбищем, где церемония и завершилась.

Наши мысли — с жертвами трагедии, Паульсеном, Диттрихом и Григом, и с их близкими.

Как же уместно — и в то же время жутко — всё это выглядело.

Вход в ствол «Божье благословение» находился прямо у кладбища. Почему Кёрнер никогда раньше не замечал этой связи? В детстве он, Вольфганг Хек и ещё несколько школьных приятелей часто лазили по штольням. Кладбище было тут же, рядом, но ему и в голову не приходило об этом задумываться — тем более что о катастрофе в шахте он тогда ничего не знал.

Да и вообще место, где человек вырастает, со временем становится чем-то само собой разумеющимся. Перестаёшь задавать вопросы. С тем же успехом можно было бы спрашивать, почему церковь стоит на возвышенности, а мельница — у ручья.

И вдруг у него перехватило дыхание.

По спине, до самого затылка, пробежал холодок. Ледяными пальцами он держал книгу и смотрел не на статью, а на соседнюю страницу. Там, среди объявлений о юбилярах Грайна и круглых датах, были напечатаны сообщения о рождениях:

30 сентября 1962 года путём кесарева сечения появился на свет Александр Кёрнер, вес — 3,5 килограмма. Поздравляем с рождением!

Его мгновенно замутило.

Словно в бешено мчащейся киноленте, перед ним промелькнули мать, отец, родительский дом, его комната на чердаке и обгорелые руины, выжженные до самого основания. Кёрнер закрыл глаза. Он рылся не только в истории посёлка, но и в собственной.

Случайность ли, что именно этот номер сельского вестника оказался у него в руках? Разве не мог он прожить ещё двадцать лет в Вене, спокойно делать свою работу и никогда не возвращаться в Грайн — не стоять в затопленном после наводнения подвальном архиве старой ратуши и не читать собственное объявление о рождении?

Резкий звонок мобильного вырвал его из мыслей и швырнул обратно в действительность.

Он торопливо сунул под мышку подшивку сельского вестника и достал телефон.

Женский голос.

— Привет, Алекс. Как ты?

— Великолепно.

— Что-то не слышно.

Бывшая девушка Рольфа Филиппа работала в телефонной компании и была его тайным источником, когда требовалось быстро раздобыть сведения. Как, например, сейчас.

— Я проверила звонки по номеру, который ты дал мне сегодня днём. По этому Гойссеру… — Он услышал шорох бумаги. — Вчера был только один звонок. На этот номер.

— Подожди.

Он вытащил из кармана пальто шариковую ручку и нацарапал номер на полях подшивки.

— Во сколько?

— В 7:05. Разговор длился меньше полуминуты. Больше у меня, к сожалению, ничего нет.

— Спасибо. Ты меня очень выручила.

Он уставился на запись на полях. Кто бы ни звонил в семь утра в понедельник, разговор состоялся ровно за час до убийства Сабины Крайник.

И это тоже совпадение?

Кёрнер смотрел на десятизначный номер. Звонил Мартин Гойссер? Скорее всего. Герман Гойссер уходил из дома в шесть утра.

Оставался вопрос: с кем он говорил? Кому звонил Мартин Гойссер?

Выяснить это можно было только одним способом.

Он набрал номер и стал ждать соединения.

Ответил женский голос:

— Редакция «Нойнкирхенер Рундшау». Чем могу вам помочь?

Кёрнер побледнел.

Перед глазами всё поплыло. Осознание ударило, как кулак под дых, и в одно мгновение смело все прежние выводы следствия.

— Алло? Кто говорит?

Кёрнер сбросил вызов.

Вот, значит, как одно цеплялось за другое. Мартин Гойссер, любознательный школьник, увлечённый историей, сам дал прессе наводку: ранним утром в грейнской дискотеке должно произойти нечто ужасное.

Но откуда, чёрт подери, мальчишка мог это знать? Откуда у него взялись эти сведения? Уж точно не из церковного архива и не из хроникальных томов. Парень понимал и умел куда больше, чем они предполагали.

Оставался лишь один вопрос: как связаны оба убийства с изысканиями Мартина по истории церкви, с убийством отца Дорна и с катастрофой на угольной шахте?

Связь должна была быть. Не просто же так кто-то выкрал бумаги из комнаты Мартина, спрятанные за плакатом.

Как всё это было связано между собой? И каким образом в эту мозаику вписывалась теория Сабриски и Филиппа о трёх преступниках?

---

 

Отправить