Церковные колокола созывали к вечерней мессе, когда Кёрнер стремительно вошёл в приходской зал, на время расследования превращённый в оперативный штаб.

В комнате по-прежнему стоял густой запах трубочного табака Филиппа и отсыревшего картона от коробок из-под пиццы, сваленных под столом. Филипп, Сабриски, Базедов и Бергер молча подняли на него глаза. На людей, захлёбывающихся работой, его команда сейчас совсем не походила, отметил про себя Кёрнер.

Он смахнул с лица воду и бросил промокший плащ на спинку стула.

— Так, народ, у меня…

Филипп коротко вскинул руку, призывая к тишине. Он стоял у переносного радиоприёмника и напряжённо вслушивался.

— Прогноз погоды, — шепнула Бергер.

Остальные тоже замерли.

Кёрнер уловил лишь последние слова, и в следующую секунду уже заиграла заставка дорожных новостей.

— Чёрт! — Филипп с досадой всплеснул руками.

Базедов тоскливо застонал.

Кёрнер сел к столу.

— Всё так же плохо?

— Дождь до четверга. Ещё немного — и нас тут смоет ко всем чертям.

Кёрнер обвёл взглядом вытянувшиеся лица. Даже Сабриски, до сих пор державшаяся спокойнее других, теперь выглядела подавленной.

— О нашем деле в новостях ничего не было? — спросил он.

Бергер покачала головой.

— Только сводки о наводнении.

Кёрнер задумался. Он не знал, что напишут завтрашние газеты, но по крайней мере сейчас ни на него, ни на группу не давили впрямую. Как ни странно, наводнение пока играло им на руку.

В другое время, в сезон новостного затишья, пресса раздула бы убийство Сабины Крайник в многодневную сенсацию. Но теперь их расследование, скорее всего, уже сползло на внутренние полосы.

— Ладно. Кризисное совещание. Что у нас есть?

Он первым посмотрел на Бергер.

— Я ещё раз внимательно перечитала дневник Сабины. Ничего нового. Потом прошлась по деревне. — Она кивнула в сторону окна. — Поговорила с соседями, хозяйкой трактира, с несколькими пожарными — о Мартине. О его самоубийстве уже все знают, но ничего такого, чего мы бы и без того не знали, я не услышала. Замкнутый, нелюдимый мальчишка, уходил в книги.

Кёрнер перевёл взгляд на Базедова.

— А у тебя что с файлами Мартина?

Криминалист почти скрылся за монитором и тут же застучал по клавиатуре.

— Все файлы запаролены. Вообще-то это не проблема: обычно ключи сохраняются в стандартной сто двадцативосьмибитной системе. Но этот парнишка придумал собственный шифр, а у меня нет алгоритма, чтобы его вскрыть.

— То же самое, но по-простому.

— Мне нужна нормальная программа дешифровки. А её у меня нет. — Базедов беспомощно пожал плечами.

— Самые очевидные варианты пробовал?

— Ты за кого меня держишь? Хокинг, Эйнштейн, Бор… Уже полчаса только это и перебираю.

— И больше ничего?

— Ну… — Базедов вздохнул. — По времени последнего сохранения можно хотя бы понять, как менялся круг интересов Мартина. Самые ранние файлы названы медицинскими терминами: искривления, повреждения тазобедренных суставов, проблемы с суставами, нарушения осанки. Потом идут файлы с генеалогическими древами местных жителей. Позже, похоже, его заинтересовала шахтёрская катастрофа: встречаются названия вроде «каменный уголь», «подъёмная клеть» и «шахта “Божье благословение”». — Он щёлкнул мышью. — А самые поздние, судя по всему, посвящены церковной истории девятнадцатого века. По объёму видно, что больше всего его занимали отец Дорн, церковный пожар 1864 года и некий ларец Иуды.

— Ларец Иуды? Это ещё что такое?

— Мы с Филиппом уже выяснили, — сказала Сабриски. — То, что от него осталось, стоит в церкви под покрывалом.

— И ещё после нашей вылазки у нас появилось вот это. — Филипп поднял засаленную книгу в чёрном кожаном переплёте. — Яна нашла её в церковном архиве. Записи за 1864 год. Обрываются в тот день, когда умер отец Дорн.

Он подтолкнул том через стол к Кёрнеру.

— По мне, так бред бредом.

— Тогда давайте с самого начала.

— Ну давай, сказочница, твой выход. — Филипп откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

Сабриски бросила короткий взгляд на книгу в кожаном переплёте.

— Поверьте, сверху, с церковного холма, всё это выглядит куда страшнее.

 

С церковного холма Сабриски казалось, будто она смотрит на разлившуюся воду с крыши Ноева ковчега.

Она стояла на краю возвышенности. Церковь царила над площадью; к ней вела только узкая каменная лестница с двумя поворотами. Ступени скользили под ногами, ржавые перила тускло блестели под дождём.

Внизу раскинулась деревенская площадь. Отсюда хорошо просматривалась дорога, вившаяся через посёлок: мимо дома Гойссеров, вдоль кладбища, а дальше — к лесу. С другой стороны она тянулась мимо хуторов, хлевов, футбольного поля и заправки, прежде чем выйти к мосту.

Трир раздулся в широкий, тяжёлый поток цвета размокшей земли. Он катил воды через низину, и из-за дождя и плотной облачной пелены противоположный берег совсем терялся из виду.

У Сабриски невольно приоткрылся рот.

— Ты только посмотри.

— У меня от этого голова кругом, — пробормотал Филипп и отвернулся.

Позади тянулась кованая ограда церковного участка. Филипп распахнул калитку и пропустил Сабриски вперёд. Гравийная дорожка поднималась через пригорок к заброшенному кладбищу с покосившимися крестами.

Наверное, здесь нет ни одной могилы моложе двухсот лет, — подумала она.

Даже старый участок Центрального кладбища в Вене выглядел ухоженнее этих каменных плит. Некоторые так выветрились, что надписи на них уже нельзя было разобрать. Возле скамьи стояла памятная доска.

— «Жертвам турецких войн», — прочёл Филипп. — «Во время первой осады Вены в 1529 году турецкие полчища хлынули и в эти края. Грайн-ам-Гебирге тяжело пострадал от турецкого нашествия. Церковь была частично разрушена, приходской дом уничтожен полностью. Тогдашний священник попал в руки врагов и был убит. Лишь Ханс Кацингер разгромил неприятельские войска, разбившие лагерь между Винер-Нойштадтом и Нойнкирхеном, до полного истребления… Бр-р. — Он передёрнул плечами. — Мрачное местечко.

Сабриски поёжилась.

Прямо перед ними церковь словно вырастала из самой земли — низкая, изломанная, с эркерами и глухо пристроенной ризницей. Колокольня из грубого неоштукатуренного кирпича завершала облик древнего строения. Лишь медные водостоки под ветхой деревянной кровлей казались сравнительно новыми.

— Я промокла до нитки. Пошли.

Ей хотелось поскорее со всем этим покончить. Она распахнула тяжёлую деревянную дверь и нетерпеливо махнула Филиппу, всё ещё задержавшемуся у памятной доски.

Холодный ветер со свистом пронёсся над рядами могил, взметнув палую листву.

Они вошли в церковь. Филипп встряхнулся, как мокрый пёс, и откинул назад волосы. С гривой до плеч, высоким лбом и эспаньолкой он и впрямь походил на художника.

— Пить хочется до смерти. — Он вытащил из кармана фляжку.

— Убери, — прошипела она. — Мы в церкви.

— И что?

Он неохотно сунул фляжку обратно в пальто.

Сама Сабриски не была религиозна, но и у неё хватало такта не прикладываться к выпивке в храме. Она прошла мимо чаши со святой водой и двинулась между рядами скамей.

Внутри церковь казалась куда просторнее, чем снаружи. Здесь пахло известняком и свечным воском. Кадильницы свисали с потолка на длинных цепях, пропитывая влажный воздух густым, терпким запахом.

Скамьи пустовали. Лишь в центральном проходе стоял сгорбленный старик в чёрной сутане. Он перебирал чётки и внимательно разглядывал Сабриски и её спутника.

Обычно Сабриски плохо угадывала возраст, но тут почти не сомневалась: этому человеку было далеко за восемьдесят. Лицо его избороздили глубокие морщины, редкие волосы были белы как снег, лоб покрывали старческие пятна, а уголки рта и мешки под глазами тяжело обвисли, как у сенбернара.

— Отец Сахмс? — спросил Филипп. — Уделите нам минуту?

Священник слегка склонил голову.

— В шесть начинается месса.

— По вторникам? — удивился Филипп.

Священник улыбнулся снисходительно, как улыбаются человеку несведущему.

— Вода поднимается. Ливни не прекращаются. Уже семь дней бушует стихия, ведомая рукой, перед которой человек бессилен. Это месть. Это проклятие. Это Божий расчёт. Одной мессы в день теперь недостаточно.

— Прямо библейский потоп.

— Вижу, вы человек образованный. — Отец Сахмс подошёл ближе и протянул руку.

Сабриски заметила, что при ходьбе одна нога у него подламывается, словно давно отнялась. Слишком горд, чтобы взять трость, — подумала она.

— Полагаю, вы пришли сюда не за Божьим покровом. — Он посмотрел на них снизу вверх водянистыми глазами; левое веко у него подёргивалось. — Чем могу быть полезен?

— Мы видели снаружи памятную доску. Неужели церковь и правда настолько старая? — спросил Филипп.

Сабриски была рада, что разговор взял на себя коллега. Обычно за словом она в карман не лезла, но в церковь, должно быть, не заходила уже лет тридцать и теперь чувствовала себя неловко. Наверняка священник видел по её лицу, что с куда большим удовольствием она осталась бы снаружи.

Но и это лучше, чем мокнуть под дождём, — сказала она себе.

Пока отец Сахмс отвечал, он медленно шёл по центральному проходу к алтарю. Они последовали за ним.

— Впервые приход упоминается письменно в визитационной книге 1514 года, где сказано: «Приход в Унтерграйне». Тогда Хайденхоф и Грайн-ам-Гебирге ещё назывались Оберграйн и Унтерграйн. Община была совсем молодой, когда на эти земли обрушились турки. По устному преданию, жители деревни укрылись в церкви, но ворвавшиеся захватчики устроили в Божьем доме страшную резню. Людей убивали, как скот, и кровь широким потоком стекала с церковного холма к самой рыночной площади. — Он улыбнулся. — Разумеется, на памятной доске вы такого не прочтёте.

— Весёлые времена, — буркнул Филипп.

— Жуткие, — мягко поправил его священник. — Но затем пришло нечто ещё страшнее… Чёрная смерть. — Последние слова он почти прошептал. — Около 1715 года чуму завезли из Вены обозники. Куда ни посмотри — у людей чёрные бубоны величиной с куриное яйцо. Старое кладбище у церкви полно их жертв. Если поедете по главной дороге в сторону Хайденхофа, на опушке увидите множество крестов и придорожных часовен, оставшихся с той поры. История не баловала Грайн.

Филипп кивнул.

— Вы интересуетесь церковной историей? — Отец Сахмс испытующе взглянул на него.

Сабриски едва не усмехнулась. Должно быть, священник принял Филиппа за человека утончённого и сведущего в искусстве — а уж кем-кем, а таким тот не был. Фил не отличил бы граффити в метро от работы Микеланджело, не то что сумел бы определить эпоху потолочных фресок.

— Поздняя готика? — Филипп указал на трёхметровый алтарный стол, возвышавшийся на двух ступенях.

Над выступающим табернаклем в центре стояла в человеческий рост фигура архангела Михаила — по крайней мере, так решила Сабриски по мечу в его руке. По обе стороны в нишах помещались другие деревянные изваяния святых.

— Неплохо. Да, алтарь выдержан в готическом стиле, вырезан из дерева и покрыт масляной краской под дуб.

Сабриски удивлённо покосилась на спутника. Тот самодовольно улыбнулся и заправил волосы за ухо, словно говоря: Ну что, впечатляет?

Священник обернулся.

— К той же эпохе относятся и изображения Крестного пути — масляные отпечатки на натянутом холсте. Когда в 1867 году церковь отстроили заново и вымостили плитами из Кельхайма, под главным алтарём обнаружили три могилы тамплиеров — с останками, крестами и обломками мечей. Орган и мраморную купель установили в 1871 году, башенные часы — в 1901-м, а менее двадцати лет назад у нас появились два полноценных колокола с электрическим приводом. — Он на миг умолк. — Надеюсь, я не слишком вас утомил?

Сабриски уже собиралась ответить, но Филипп опередил её.

— Умение слушать — часть нашей профессии, — сказал он. — А что там под покрывалом?

Он кивнул в сторону огромного белого полотнища, натянутого поверх деревянного каркаса. Эта картина напомнила Сабриски гостиную заброшенной виллы, откуда хозяева давно съехали, накрыв мебель чехлами.

— Под ним находится ларец Иуды, — небрежно ответил священник.

Сабриски застыла. Краем глаза она покосилась на Филиппа — тот тоже замер.

Он подумал о том же? Вспомнил файл на компьютере Мартина с таким же названием?

— А что это за ларец Иуды? — как бы невзначай спросила она.

Отец Сахмс медленно переложил чётки из одной руки в другую.

— Ничего особенного. Старый исповедальный шкаф. Уже много лет стоит под покрывалом, за ограждением. Церковное начальство так и не решилось распорядиться, чтобы его убрали.

— Откуда тогда это странное название? — Филипп подошёл к полотнищу и остановился у заграждения. Под тканью угадывалось лишь чёрное деревянное основание. — И само покрывало не похоже на то, что висит здесь годами.

Священник встал рядом.

— Вы задаёте слишком много вопросов. Но, боюсь, это тоже часть вашей профессии, — со вздохом сказал он. — Мы накрываем исповедальню, чтобы она не напоминала о своём мрачном прошлом. Ларец Иуды связан с именем отца Дорна.

Отец Дорн и ларец Иуды. Сабриски почувствовала: они почти добрались до сути поисков Мартина. Что бы мальчик ни обнаружил у себя на чердаке, в церковном архиве или в деревенской хронике, это, возможно, стоило ему жизни.

— Отца Дорна убили! — вырвалось у неё.

Филипп резко покосился на неё. Сабриски прикусила губу. Чёрт. Не надо было встревать. Следовало дать говорить ему. Как криминалист, он всё же обладал подготовкой, которой у неё, судебного медика, не было.

— Вы об этом слышали? Да, так говорит предание. — Отец Сахмс невозмутимо кивнул. — Согласно приходской книге смертей, отец Дорн скончался в 1864 году, на шестидесятом году жизни, — в тот самый год, когда западное крыло церкви выгорело дотла. Только ларец Иуды и пережил тот тёмный день. Саму церковь отстроили лишь несколько лет спустя.

— За что его убили? — спросил Филипп.

Священник нахмурился.

— Говорят, его убили жители деревни. Причину я назвать не могу. Судя по приходской памятной книге, отец Дорн вёл суровую жизнь. Бдения, пост, молитвы, самобичевание — таков был его ежедневный подвиг.

— Что вы можете рассказать о Мартине Гойссере? — перевёл Филипп разговор в настоящее.

— Ничего. — Отец Сахмс виновато пожал плечами. И снова показался маленьким, хрупким стариком.

— Но вы ведь его знали, — не отступал Филипп. — Может, хоть что-то вспомните.

— Мальчик часто приходил в церковь. К сожалению, не на мессу, а только в архив.

— И что он там делал?

— Читал, надо полагать, — ответил священник. — Архив открыт для всех, но посетители сюда почти не заходят.

— Мы можем его посмотреть?

— Он рядом с ризницей, в восточном крыле. Следуйте за мной.

Отец Сахмс пошёл впереди. Через арочный проход он провёл их в боковой придел, заканчивавшийся обитой железом деревянной дверью. На ходу потёр виски и болезненно улыбнулся, будто его мучил тяжёлый приступ мигрени.

— Прошу меня извинить, месса начинается через полчаса.

Священник оставил их одних и, прихрамывая, удалился.

Филипп распахнул дверь, и они вошли внутрь. Комнату освещало лишь маленькое оконце на уровне головы, в которое был вмурован железный крест. Стена была толщиной почти как в старом монастыре. В тесной каморке пахло бумагой и сухим деревом стеллажей, поднимавшихся до самого потолка. Полки были битком набиты ветхими фолиантами вперемешку с более современными книгами.

— «Церковный архив» — это, пожалуй, громко сказано, — проворчал Филипп. — Скорее кладовка для макулатуры.

— Зато всё рассортировано, — заметила Сабриски, разглядывая карточки в пластиковых держателях. — Богословие, история, церковный хор, ежегодники, энциклопедии по каноническому праву. А вот визитационная книга, книга смертей, приходская памятная книга и хроника грейнской церкви.

— И ты собираешься всё это читать? — простонал Филипп.

Сабриски посмотрела на тома, покрытые толстым слоем пыли, провела рукавом по корешкам и вытащила с полки церковную хронику за 1861–1870 годы. По привычке она хотела сдуть пыль с обложки, но та оказалась аккуратно вытертой.

Сабриски удивлённо уставилась на блестящий переплёт. Когда она раскрыла книгу, обложка сухо хрустнула, а пергаментные листы тихо зашелестели.

— Ты можешь читать этот старый почерк? — спросила она.

Филипп подошёл ближе. Вместе они пролистали до 1864 года. На одной из страниц им попался угольный портрет мужчины с худым лицом и выдающимся подбородком. Голова у него была вытянута, словно отражённая в кривом зеркале. Шею стягивал жёсткий белый воротник священнической сутаны. Большие глаза без ресниц и тонкие, плотно сжатые губы придавали лицу почти призрачное выражение.

Под портретом значилось: Отец Дорн, 1805–1864.

Филипп провёл пальцем по строкам, беззвучно шевеля губами.

— Здесь немного. Церковь подожгли в ночь летнего солнцестояния 1864 года, а перед этим деревенского священника убила разъярённая толпа… — Он запнулся. — Его забили палками почти до смерти, а потом повесили под церковным куполом.

— Как Мартина Гойссера, — тихо сказала Сабриски.

— Но какое отношение всё это имеет к нему и к Сабине Крайник? Мы живём в двадцать первом веке. Неужели так важно, что произошло сто сорок лет назад?

— Сабина в дневнике писала почти то же самое, — ответила Сабриски. — Но, может быть, именно это и важно.

Когда Филипп поставил книгу обратно на полку, вверх взметнулось облако пыли. Он закашлялся и стряхнул с пальто приставшие ворсинки.

— Из всех книг только эта была чистой. Наверняка Мартин её листал, — сказала Сабриски.

— Архив открыт для всех, но сюда почти никто не заходит, — напомнил Филипп, подняв палец. — Кроме Мартина. — Он медленно оглядел стеллажи. — Он оставил нам здесь следы.

Филипп подошёл к следующему ряду полок.

— Если за последние годы он и правда был тут единственным посетителем, нетрудно выяснить, что именно он искал и какие книги держал в руках. Его отпечатки должны быть по всей комнате.

Пока Филипп занялся книгами в одном ряду, Сабриски обошла стеллаж с торца и вошла в соседний проход.

— Господи, — невольно вырвалось у неё.

Эту каморку явно не подметали уже много лет. Наверное, у отца Сахмса нет экономки. А если и есть, то в архив ей вход заказан. На полу пыль лежала толстым слоем, а вдоль стены сбилась в плотные серые комья. Свет из высокого окна заставлял пылинки мерцать, словно воздух здесь был заколдован.

— Смотри не заработай заражение крови, — бросила Сабриски.

Но в следующую секунду осеклась. Филипп рассмеялся и что-то ответил, однако она уже не слушала. Не отрываясь, смотрела на пол.

В одном месте у самой плинтусной планки пыль была стёрта. Сабриски опустилась на колени. На дереве отчётливо виднелись следы пальцев. Почему именно здесь?

Она провела рукой по планке — и кусок дерева вдруг подался. В цоколе стены открылся узкий зазор. Сабриски просунула в него пальцы и с неожиданной лёгкостью подняла квадратную деревянную вставку в паркетном полу.

Под ней обнаружилась ниша в основании стены, а в нише лежала засаленная, разбухшая от сырости книга в кожаном переплёте.

— Филипп! — крикнула она. — Иди сюда!

Она уже протянула руку, чтобы достать книгу, но Филипп вихрем вылетел из-за угла.

— Не трогай!

Сабриски отдёрнула руку. Криминалист, тяжело дыша, опустился рядом с ней на колени, вытащил из кармана пальто пару нейлоновых перчаток и натянул их.

— Я хочу знать, кто к ней прикасался.

Осторожно он вынул книгу из тайника. Когда раскрыл её, глаза у него расширились.

— Это ещё что такое?

— Покажи.

Он поднёс раскрытую книгу ей почти к самому лицу.

Сабриски с трудом всматривалась в почерк.

— Опять этот старый куррент… Я не могу разобрать.

— Сразу видно, в церковной истории ты не сильна, — усмехнулся Филипп.

Он поднёс книгу ближе к глазам.

— Дневник. Первая запись — за январь 1864 года, а последняя… — Он перелистнул к концу. — …от двадцать первого июня.

— День летнего солнцестояния, — быстро сказала Сабриски. — Тот самый день, когда сгорела церковь.

Глаза Филиппа загорелись.

— Очень может быть, именно это и интересовало Мартина. Но почему он не забрал дневник с собой?

— Ты не понимаешь, — вздохнула она. — Мартину ещё не было и четырнадцати. Наверное, он просто не решился украсть книгу и потому возвращался сюда снова и снова, чтобы читать её на месте.

— Я бы забрал.

— К счастью, не все люди похожи на тебя. Что там написано?

Филипп перелистнул к началу и прочитал вслух:

— «4 января 1864 года. Новый алтарный камень, который два месяца назад доставили нам из Санкт-Гюдена, деканат Кемпен, до сих пор приносил одни лишь неприятности. Уже в день установки пол заметно осел, а вчера, в довершение всего, в арке хора появилась трещина в кладке, которая с каждым часом всё расширяется…»

Он поднял глаза.

— Дальше всё размазано.

Филипп захлопнул книгу.

— И какое отношение исследования Мартина и этот дневник имеют к его убийству и к убийству Сабины?

Из кармана пальто он выудил пластиковый пакет и осторожно опустил туда книгу.

— Вуаля. Уверен, Алекс сумеет всё связать.

Он снял перчатки.

Сабриски задумчиво посмотрела на пакет с книгой.

— Мартин был умнее, чем нам кажется. За этим делом стоит куда больше, чем мы пока понимаем. Не просто так он всколыхнул прошлое этой деревни.

На этом месте рассказ Сабриски закончился.

 

Кёрнер смотрел на лежавшую перед ним книгу, похожую на старинный поэтический сборник, но брать её в руки не спешил.

— Можешь не бояться, — сказал Филипп. — Она вся в отпечатках пальцев, но все они принадлежат Мартину Гойссеру.

— Кто написал эту книгу?

— Прочитай последнюю страницу.

Кёрнер раскрыл дневник и начал разбирать куррентное письмо.

 

«Я попытаюсь выбраться через окно, перелезть через стену и под покровом ночи бежать из деревни. Но куда? Я обучен лишь ремеслу прислужника при мессе. Говорят, в Вене много церквей. В этом далёком городе я попытаю счастья…»

 

Ладно, дочитаю потом.

Он закрыл книгу.

— Что ты выяснил в муниципалитете? — спросила Сабриски.

Кёрнер поднял глаза.

— При обвале шестьдесят шесть лет назад под землёй оказались погребены трое шахтёров. Их тела так и не нашли. И ещё я получил наводку: теперь мы знаем, кто сообщил в Рундшау, что под утро в грейнской дискотеке случится нечто страшное.

В комнате сразу возникло напряжение. Бергер и Сабриски подались вперёд на краешках стульев, Филипп шагнул ближе, и даже лицо Базедова показалось из-за монитора.

— Так чего мы ждём? Берём этого типа! — воскликнул Филипп.

— Поздно, — ответил Кёрнер. — Это был Мартин Гойссер.

Филипп выругался. Остальные молча посмотрели на Кёрнера.

Он медленно кивнул.

— Парень что-то знал об убийцах. А может, понимал и всю подоплёку. Они вышли на его след, вовремя убрали и его, и записи, а потом ещё сделали из него козлом отпущения.

— Теперь и ты говоришь об убийцах во множественном числе, — заметила Сабриски.

Он удивлённо взглянул на судебного медика. Сам он этого даже не заметил.

— Эта версия кажется мне всё правдоподобнее.

Он закинул ноги на стол и откинулся на спинку стула.

— Возможно, это не просто два заурядных убийства. Возможно, за ними стоит нечто большее.

Опять его теория сокрытия.

— Не исключено, что здесь переплелось сразу несколько линий, — задумчиво продолжил он. — Из комнаты Мартина исчезли бумаги. Его поиски, связанные с деревенским священником и катастрофой на шахте, наверняка имеют отношение к убийствам. Но какое, чёрт возьми?

Филипп присел на край стола и, недовольно ворча, раскурил трубку.

— По-моему, ты заходишь в тупик. Да, мы нашли дневник 1864 года. Но история церкви и обвал в шахте, на мой взгляд, между собой никак не связаны. Их разделяют семьдесят три года. И какое, скажите на милость, отношение всё это имеет к родословным, искривлённым суставам и убийствам Сабины и Мартина? Мы идём по ложному следу.

— Родословные как раз и могут оказаться связующим звеном, — предположил Кёрнер.

Тут он заметил, что судебный медик смотрит куда-то мимо них.

— Искривлённые суставы, — повторила она. — В церкви я заметила одну странность. Я ведь говорила вам, что у священника при ходьбе подгибалась нога — будто он её не чувствовал.

— И что? — Филипп взглянул на неё с плохо скрытым раздражением.

— Это может быть следствием поражения нерва. Например, после пункции позвоночного канала. К тому же он тёр виски. Возможно, его мучают сильные головные боли.

Сабриски беспомощно развела руками, словно сама не знала, как лучше объяснить свою мысль.

— Одной из причин может быть снижение внутричерепного давления. Например, если спинномозговой жидкости слишком мало. Достаточно потери десяти миллилитров из двухсот, чтобы…

— Хватит, — оборвал её Филипп. — О чём ты вообще? Это уже какой-то кошмар. Давайте всё-таки держаться фактов.

Он бросил на Кёрнера взгляд, явно рассчитывая на поддержку.

Кёрнер ответил ему задумчивым взглядом, но промолчал. Он и сам терпеть не мог, когда одну натянутую гипотезу громоздили на другую, а из случайных наблюдений вырастали неправдоподобные конструкции.

И всё же он слишком ясно помнил вчерашний разговор с Сабриски в патологоанатомическом отделении: клеточные атипии, стремительное деление клеток, автономность чужеродной ткани, следы пункции, раздробленный позвонок. Что из этого было реальностью, а что — болезненным наваждением? Он уже не мог отличить одно от другого.

Пока он размышлял, остальные молча смотрели на него, словно ждали, что он скажет.

Больше всего ему хотелось всё бросить, передать дело кому-нибудь другому, сесть в машину и уехать прочь.

Наконец Бергер пробормотала так тихо, что сначала он едва её расслышал:

— Мать Сабины Крайник тоже хромает. Я заметила это вчера, когда мы стояли у них на кухне.

— Да вы издеваетесь, — воскликнул Филипп, вскинув руки. — Два человека хромают… Какая поразительная улика.

— И ещё она сказала мужу, чтобы он не пил воду, иначе у него опять разболится голова, — невозмутимо добавила Бергер.

Филипп шагнул к Кёрнеру.

— Алекс, ну пожалуйста. Неужели ты не видишь, что мы мало-помалу сходим с ума и сами себя загоняем в безумие этими страшилками?

Кёрнер поднял голову.

— У брата Мартина Гойссера искривлена рука. А у деревенского врача Вебера — сильное искривление позвоночника. И его тоже мучают головные боли. Возможно, дело в колодезной воде.

У Филиппа отвисла челюсть. Он недоверчиво покачал головой.

— У меня сейчас тоже голова разболится.

— Как именно искривлён позвоночник? — спросила Сабриски.

Кёрнер показал руками форму деформации.

— Похоже на рёберный горб. И ещё у него сильно деформирована грудная клетка.

Он встал и наклонился вперёд, изображая осанку врача.

— Он задыхается? — спросила Сабриски.

Кёрнер пожал плечами.

— Возможно, дышит тяжело. А что?

— По твоему описанию это может сопровождаться снижением дыхательной ёмкости. Так бывает при кифосколиозе.

Кёрнер уже не слушал её объяснений. Он думал о другом. В памяти внезапно всплыли кошмары прошлой ночи.

— Инцест, — пробормотал он. — Всё дело в чёртовом инцесте, который губит это место уже не одно поколение.

— Крайники состоят в родстве друг с другом, — пояснила Бергер остальным.

— И трое их детей мертвы, — добавил Кёрнер.

— У девочки был рак костного мозга… возможно, наследственное заболевание. Вот оно! — Сабриски вскочила. — В этом посёлке слишком много людей хромают, ковыляют, ходят согнувшись, у них дёргаются руки. Многих мучают ужасные головные боли.

— Яна, пожалуйста, — строго сказал Филипп. — Ты преувеличиваешь.

— Ты сам говорил, что это жуткое место, — напомнила ему Сабриски.

— Это место хуже той дыры, откуда вышла семейка Мэнсонов, — процитировал Кёрнер слова криминалиста.

Филипп отступил на шаг.

— Вы что, все с ума посходили? Это была шутка! — выкрикнул он. — Просто шутка. Нельзя же арестовывать людей и увозить в автозаке только потому, что у некоторых из них физические дефекты. Очнитесь!

По коже головы у Кёрнера пробежал холодок. Конечно, Филипп был прав. Он и впрямь утратил чувство реальности и позволил нескольким безумным догадкам одурачить себя.

Он заставил себя отбросить мысли о головных болях и искривлённых конечностях, очистить голову и снова начать мыслить ясно.

— Ладно. Хватит. Что мы делаем дальше?

— Здесь жутко. Я хочу уехать из этой дыры.

Сабриски съёжилась на стуле и спрятала руки в рукава свитера. От её прежнего восторга перед идиллическим курортным местечком не осталось и следа. Изматывающая погода, конечно, только усиливала тоску по её венской квартире. Кёрнер не мог её за это упрекнуть.

Он посмотрел на часы. Было чуть больше семи.

— Яна права. Пора выбираться домой.

За окнами зала заседаний остановились две пожарные машины. Десятки спасателей высыпали наружу и с грохотом ввалились в трактир. Кёрнер услышал, как хлопнула входная дверь.

В следующее мгновение из соседнего зала донеслись звон бокалов, скрежет отодвигаемых стульев и громкий гул голосов.

— Пойду выясню, что происходит, — предложил Филипп.

Не успел Кёрнер посоветовать ему быть повежливее, как тот уже выскочил за дверь.

Базедов посмотрел в окно.

— По такой погоде не скажешь, что скоро распогодится.

Они молча смотрели на мелкий дождь, сеявшийся над главной площадью. Дверь распахнулась, и Филипп вернулся с мрачным лицом.

— Дай угадаю, — сказал Кёрнер. — Моста больше нет.

— Пока ещё есть. Но он полностью затоплен, и его может снести в любую минуту, если уровень Трира быстро не спадёт.

Филипп скрестил руки на груди и прислонился к дверному косяку.

— А судя по всему, за ночь вода только поднимется.

— Прекрасно.

Кёрнер вытащил телефон из кармана и набрал номер Ютты Корен. Разговор был коротким, а ответ начальницы уголовной полиции — предельно ясным. Кёрнер швырнул телефон на стол.

— Чёрт. Вытащить нас отсюда она не может. Остаёмся на месте и устраиваемся здесь на ночь.

По комнате прокатился ропот.

— Придётся извлечь из этого максимум, — сказала Бергер.

Все поднялись со своих мест. Только Базедов остался сидеть. Он быстро стучал по клавиатуре. Среди спутанных проводов лежала его камера, подключённая к компьютеру.

Филипп обошёл стол и заглянул фотографу через плечо.

— Чем ты там всё время занимаешься?

— Скинул на компьютер вчерашние снимки с места преступления. Кажется, с камерой что-то не так. Посмотри: на фотографиях пятна, и их никак не убрать.

— Да просто палец у тебя в кадр попал, вот и всё.

Филипп хлопнул фотографа по плечу.

— Пойдём, поищем себе комнату.

Но Базедов не двинулся с места. Пока остальные выходили из зала, он продолжал работать.

---

 

Отправить