В зале трактира на скамьях теснилось человек двадцать пожарных. Несколько стояли у стойки и курили. С промокшей одежды стекала вода, на деревянном полу растекались тёмные лужи. Каски валялись на столах, синие форменные куртки были переброшены через спинки стульев.

Пробираясь между ними, Кёрнер ощущал тяжёлый запах разгорячённых, пропотевших тел. Ни его, ни Филиппа, ни двух женщин пожарные будто не замечали — во всяком случае, никто даже не обернулся.

Он был уверен, что мужчины сейчас начнут глушить усталость пивом, но ошибся. За стойкой стояла хозяйка, Вальтрауд Штойссер, и разливала из машины кипяток по кружкам, выставленным в ряд. Аппарат пыхтел паром, в зале стоял запах чёрного чая и лимона. Пожарные жадно тянулись к горячему питью.

Сквозь распахнутую дверь врывался звеняще-холодный ветер. У входа уже громоздилась почти полуметровая гряда мешков с песком — ещё час назад её там не было. От одного из пожарных у стойки Кёрнер узнал, что дома в посёлке уже почти не спасти, если вода подмыла фундамент и несущие стены. Первые трещины уже пошли, сырость медленно поднималась вверх.

Хозяйка, по-видимому, заранее догадалась, что Кёрнеру и его людям понадобятся комнаты на ночь, и выложила на стойку четыре ключа с настенной полки. Номера находились этажом выше. Из кладовой следовало взять обогреватели — ночь обещала быть холодной.

Кёрнер и Сабриски получили по одноместной комнате. Бергер и Филиппу достались двухместные номера. Базедов должен был ночевать вместе с Филиппом.

После распределения комнат Бергер и Сабриски решили подготовиться к ночи и наспех сбегать в бакалейную лавку, открытую до половины восьмого. Однако хозяйка заметила, что у Герера в магазине наверняка почти ничего не осталось. Стоило пожарным выйти укладывать мешки с песком на гребень дамбы, как жители деревни бросались в лавку и выметали всё подчистую. Все запасались впрок в ожидании большого наводнения — на случай, если дамбу прорвёт.

Женщины надеялись успеть перехватить последние запасы печенья, а заодно купить зубную пасту, гель для душа, носки, бельё, футболки, дезодорант, щётки, крем для лица и носовые платки.

— И вот их уже нет, — заметил Филипп, с любопытством глядя им вслед.

Обе, прикрывая головы руками, бежали через площадь. Сабриски неслась напрямик, быстро и уверенно, тогда как Бергер осторожно обходила лужи по широкой дуге.

— Женщины, — сказал Филипп, качнув головой. — Ради похода по магазинам они и сквозь самый лютый ливень пробегут.

В ту же минуту над площадью наползла тёмная гряда облаков, и свет померк. Вдалеке сверкали молнии, над равниной перекатывался глухой гром. Хозяйка подтолкнула по стойке поднос с новой порцией горячего питья.

— Чай! — крикнула она, и мужчины тотчас пришли в движение.

Затем повернулась к Кёрнеру:

— Кстати, у нас проблемы с водой.

— Да, знаю. Из подвала Герера течёт масло.

— Нет. Хуже.

Она устало опёрлась на стойку и закрыла лицо руками.

— Во всём посёлке больше нет питьевой воды. Грунтовые воды повредили трубы. Я завариваю чай на минералке. — Она криво усмехнулась. — На вкус дрянь, но эти парни всё равно ничего не замечают.

— У вас разве столько минеральной воды?

— С избытком. Как-нибудь перебьёмся. Возьмите несколько бутылок к себе в комнату. А пока пожарные устанавливают нашу систему очистки. Как только она заработает, из рыбного пруда можно будет за час получить пятьсот литров питьевой воды.

Она на мгновение скрылась под стойкой и с усилием водрузила на стол упаковку из шести бутылок.

— Спасибо.

Кёрнер коснулся пальцами лба в знак благодарности. Филипп по-прежнему смотрел на дождь, а он сам направился к себе.

— Можно мне вымыть пол в «Газлайт-баре»? — окликнула его хозяйка.

Кёрнер обернулся. Под «вымыть пол» она, разумеется, имеет в виду оттереть засохшую кровь. Но зачем ей это? Неужели она знакома с владельцем дискотеки?

— Чак — мой друг, — сказала хозяйка, будто прочитав этот вопрос у него на лице.

— Я не против, но решать не мне. Фил?

Филипп коротко кивнул.

— Конечно. Только железную раму не трогайте. Её ещё будут осматривать.

— Не беспокойтесь.

Кёрнер вышел из зала и шагнул в коридор. Сразу стало тише. Наконец-то один. Шум, суета, теснота людского присутствия — всё это он выдерживал недолго. Ему нужна была тишина, чтобы собраться с мыслями.

Когда он проходил мимо двойной стеклянной двери, навстречу ему выскочил Базедов с плащом, наброшенным на плечо.

— Ты ночуешь с Филом в одной комнате, — сказал Кёрнер фотографу.

— Да, — отозвался тот.

Цифровая камера болталась у него на шее, в руке он держал штатив и неловко просовывал руку в рукав плаща.

— Ты тоже в магазин?

Базедов вскинул на него недоумённый взгляд.

— Нет. Хочу кое-что проверить. Ты уже думал, почему первое убийство произошло именно так? Почему — именно в этом баре, а не где-то ещё?

Кёрнер глубоко вздохнул.

— Думаю об этом без конца. И всё впустую.

— Может, у меня получится.

— Каким образом?

— Дай мне несколько минут.

Базедов застегнул плащ и быстро пошёл по коридору.

У Кёрнера неприятно заныло под ложечкой.

— Телефон возьми! — крикнул он вслед. — Если понадобится помощь, звони.

Он видел, как фотограф исчез за дверью, ведущей в трактирный зал.

Оставалось только надеяться, что странности Базедова не подольют масла в огонь и снова не раззадорят фантазии Сабриски. Истеричная команда ему была ни к чему. Хватало уже и того, что он сам, застряв в этой глуши, едва держался и мало-помалу подходил к грани.

Он вошёл в общий зал и, собирая кое-какие вещи перед тем, как подняться к себе, увидел, как фотограф пересекает площадь по направлению к «Газлайт-бару».

Одноместная комната Кёрнера состояла лишь из умывальника с зеркалом, шкафа с не запирающейся дверцей, стола, стула и кровати. На окне висели грязноватые занавески. Кровать была застелена бельём в цветочек, а над тумбочкой под пыльным абажуром тускло свисала жалкая лампочка.

Ни душевой кабины, ни тем более туалета здесь не было. Интересно, в двухместных номерах хотя бы есть уборная? Мысль о том, что Базедов и Филипп сейчас ютятся в такой же тесноте и, скорее всего, уже действуют друг другу на нервы, его не радовала.

Впрочем, теснота раздражала меньше, чем въевшийся повсюду табачный смрад, засевший в ковре, матрасе и занавесках. Он отдёрнул штору и приоткрыл окно. Дождь барабанил по стеклу, за окном стояла непроглядная тьма.

Из комнаты открывался отличный вид на главную площадь. В бакалейной лавке всё ещё горел свет. Наверняка две женщины уже катили перед собой тележку и выметали с полок последние пачки печенья и остатки косметики. Дверь «Газлайт-бара» стояла открытой. Из окон дискотеки сочился приглушённый свет.

Позвони, если я тебе понадоблюсь.

Кёрнер положил телефон на тумбочку. Батарея почти села, её хватило бы всего на несколько минут разговора. Он не рассчитывал застрять в этой дыре и потому не взял ни зарядное устройство, ни блок питания, ни запасной аккумулятор. Приходилось обходиться тем, что было, — и сейчас он даже был рад, что телефон молчит.

Кёрнер придвинул стул к кровати, закинул ноги на подушку и раскрыл старый дневник в кожаном переплёте. Ещё несколько страниц — и он окончательно привыкнет к старонемецкому почерку. Сейчас его интересовало только одно: как и почему был убит патер Дорн.

Он быстро перелистал дневник к последним десяти исписанным страницам.

 

21 июня 1864 года

В вечерних сумерках толпы людей, вооружённых факелами и вилами, хлынули вверх по церковному холму. Их ожесточённый вой доносился до моей каморки. Сквозь окно тянуло запахом дёгтя и смолы.

С самого рождения этого отродья я знал: патера Дорна и грайнскую церковь ждёт позорный конец. И теперь, когда мужчины наконец обнаружили, что именно скрывается в подземелье, они в считаные часы довели всё до развязки. К счастью, в своём неистовстве они не заметили моего убежища.

Когда я услышал треск церковных ворот, я выскользнул из каморки и спрятался за колонной. О, это было ужасное зрелище! Рослые мужчины ворвались в неф, сокрушали скамьи и заваливали спуск в подземелье. Звенели молотки и гвозди. Затем они подтащили к проходу тяжёлую алтарную плиту.

Они понимали, что бесполезно просто заколотить спуск досками. Вероятно, им была известна опасность, исходившая от машины. На их месте я поступил бы так же.

Бабы визжали и ещё сильнее распаляли толпу. И вдруг распахнулась дверь ризницы. Патер Дорн вышел и направился им навстречу. Он был обнажён и не скрывал следов самобичевания. Как грешник, он раскинул руки и склонил голову, словно ожидал конца.

— Мерзавец! — визжали бабы. — Ты отнял у нас детей!

Не только детей… Ах, если бы они знали всю правду! Жизнь патера Дорна не продлилась бы и одного лишнего мгновения.

Мужчины тотчас схватили его, и я понял: всё кончится кровавой расправой. Они размахнулись жердями и принялись бить его по рукам и ногам. При каждом ударе я вздрагивал в своём укрытии, будто били меня самого. Я зажимал уши ладонями, но всё равно слышал хруст костей.

Они избивали патера Дорна жердями почти до смерти. Он не стонал и не жаловался. Невероятно — он смеялся! Рот его был искажён, глаза закатывались. Он хихикал и кудахтал, как безумный ребёнок. О, если бы он только кричал, если бы молил о пощаде!

Но смех патера Дорна лишь сильнее распалял толпу. В исступлённом восторге он поднял глаза к куполу, и даже когда жерди обрушивались на его спину, шею и голову, он продолжал улыбаться.

Когда он рухнул на пол, бабы перевернули его на спину, а мужчины продолжили молотить. Смех патера Дорна не смолкал. Откуда только в нём брались силы? Были ли эти муки его искуплением? Быть может, он даже был благодарен своим мучителям.

В последний раз он выгнулся всем телом. Лицо его было уже почти неузнаваемо — сплошная искажённая маска. Но в глазах таилось и нечто иное: бездонная печаль и страшное, почти немыслимое облегчение. У меня едва не разорвалось сердце.

Мужчины теснились вокруг него, как свиньи у корыта. Они заслоняли мне обзор. Я видел только, как взлетают вверх жерди и снова с силой опускаются. Не в силах дольше выносить это зрелище, я скорчился за колонной и закрыл лицо руками.

Я вздрогнул, когда шум внезапно усилился и по всей церкви прокатился яростный рёв. Мимо меня потянулись тёмные клубы. Дым! Я прижал край рясы ко рту, сдерживая кашель.

Когда я снова выглянул из-за колонны, у меня перехватило дыхание. Сердце бешено заколотилось. Господи, патер Дорн! Он висел высоко под куполом церкви — нагой, на верёвке, весь покрытый следами ран, нанесённых ему мужчинами.

Топот деревенских жителей, выбегавших мимо меня из церкви, вывел меня из оцепенения. В следующее мгновение я остался один. К тому времени пламя уже лизало потолок и добралось до ног патера. Его ноги дёрнулись!

Боже милосердный — он открыл глаза, распахнул веки так широко, что побелевшие глазные яблоки едва не выкатились наружу. Больше я ничего не увидел. Пламя сомкнулось над его головой.

Дым жёг мне глаза. Кашляя, я вскочил, бросился в свою каморку и запер дверь. Словно сам дьявол гнался за мной, я принялся писать в дневнике.

Теперь, когда прошло уже полчаса, остаются считаные минуты до того, как огонь доберётся до восточного крыла. Уже тогда, когда это святое место стало нечестивым, мне следовало понять, чем всё закончится.

Почему я всё ещё здесь? Мне давно пора было бежать. Но истина в том, что меня удерживало любопытство. Ах, если бы я только всё оставил позади — мне не пришлось бы видеть патера Дорна в его последний час.

Иуда тоже повесился — эта мысль не даёт мне покоя. Я не в силах думать ни о чём ином, кроме Иуды, который в безумии лишил себя жизни. Что побудило его предать Иисуса? Неужели и в него вселился дьявол?

Апостол Иуда никогда не обретёт прощения — так же, как не обретёт его и патер Дорн. Их судьба одинакова. Иуда был жалом в плоти Христовой, а патер — тернием в нашей безбожной церкви.

Весь Грайн-ам-Гебирге обратился в место безнадёжных и потерянных. Изменится ли это когда-нибудь? Поможет ли, если жители заколотят святилище Иуды? Или зло вновь и вновь будет находить лазейку в этот мир?

Достаточно ли того, что связь между патером Дорном и его отродьем разорвана? Умрёт ли оно так же, как умер он? Боюсь, я не смею на это надеяться. Я видел слишком многое, чтобы предаваться столь благочестивым упованиям.

Моя единственная оставшаяся надежда — что оно не выползет за порог, а навеки останется во тьме. Я буду ежедневно молиться, чтобы оно иссохло под землёй и погибло. Пусть дьявол сам печётся о своём отродье! Пусть окончательно заберёт его к себе!

Я только что вздрогнул от ужаса. Огонь уже трещит у самой двери, воздух, пропитанный гарью, просачивается в щели у пола. В каморке становится нечем дышать. Сколько ещё выдержит эта окованная железом дверь?

Сейчас мной владеет одна-единственная мысль: бежать. Бежать не только из церкви, но и из этого места, из всей округи. Этой же ночью!

Но если деревенские найдут у меня в сумке этот дневник, я погиб. Они убьют меня так же, как убили патера Дорна. Я спрячу его в каменном основании архивной стены. Если повезёт, в глубине кладки он переживёт пожар.

Я попытаюсь выбраться через окно, перелезть через стену и под покровом ночи покинуть посёлок. Но куда мне идти? Я обучен лишь ремеслу церковного служки. Говорят, в Вене много церквей. В этом далёком городе я попытаю счастья.

 

Телефон Кёрнера пронзительно зазвонил. Он резко вскочил со стула и схватил аппарат с тумбочки. На дисплее высветился номер Базедова.

---

Отправить